Противостояние
Шрифт:
В. ПОЗНЕР: Когда-то, довольно давно, у вас был концерт в Кремле, и вы отметили, что аудитория была, скажем так, бюрократическая, не очень реагировавшая на ваши песни. А сегодня что-нибудь изменилось?
СТИНГ: Да, тот концерт состоялся в 1994 году, по-моему. После того как я сыграл в Кремле, я хотел сыграть для людей — и играл с тех пор на больших стадионах. Это был интересный и важный первый шаг в России. Но сейчас все намного проще. Аудитория прекрасно реагирует, она всегда реагировала. Просто тогда я играл для элиты.
В. ПОЗНЕР: А
СТИНГ: Да, было такое. Несколько лет назад я играл на одном дне рождения. Я пошел на это, потому что, во-первых, мне было любопытно. Во-вторых, я верю в силу музыки и считаю, что можно заронить в сознание людей семена тех проблем, которые важны для меня — права человека, наше отношение к окружающей среде. Эти семена могут не скоро принести плоды, ты можешь сыграть для кого-то, кому сейчас пятнадцать, но он вполне способен стать частью политического класса — класса, принимающего решения.
В. ПОЗНЕР: Вы очень активны в области экологии, боретесь за спасение лесов, в частности, в районе Амазонки. Что именно вы делаете?
СТИНГ: Сейчас я в основном собираю деньги на создание правовой инфраструктуры для тех групп людей, которые ее не имеют. Проблема коренного населения Амазонки в том, что у них просто нет никакой защиты. Приходит крупная компания, дает им по триста долларов, вырубает все деревья, и ничего не остается. Мы же обеспечиваем им правовую структуру для защиты, учим их юридическому языку. И по-моему, в двадцати двух странах эта небольшая модель себя оправдывает. Причем речь не только о Латинской Америке. Мы работаем везде, где есть тропические леса, — на Дальнем Востоке, в Конго… Я делаю это тихо, редко бываю на переднем крае, предоставляя это специалистам. Я просто собираю деньги и отвечаю за то, как их тратят, — это очень серьезная ответственность.
В. ПОЗНЕР: В будущем году вам исполнится шестьдесят лет?
СТИНГ: Да, в октябре следующего года мне уже будет шестьдесят.
В. ПОЗНЕР: Шестьдесят — ничего особенного. И на будущий год — тоже важная дата, в сентябре исполнится десять лет террористическому акту, который произошел в Нью-Йорке. В вашей жизни это сыграло определенную роль — вы часто об этом говорите, в этих башнях у вас были друзья, и они звонили вам буквально за несколько минут до того, как все это произошло… Вы как-то сказали, что испытываете чувство стыда за то, что ввели своих детей в такой мир, где подобное может случиться, и надо этот мир менять. Нет простых ответов, и у вас нет ответа, но мир надо изменить. Вы продолжаете так считать?
СТИНГ: Безусловно. И ответа до сих пор нет… Частично решение проблемы — в психологии. Дело не в идеологии, точно не в религиозной философии. Это то, как мы думаем друг о друге как люди. То есть мы либо целое, либо вообще ничто — так я считаю. Я не очень представляю, как воплотить это в жизнь. Полагаю, понимание — первый шаг. Это звучит очень нереалистично или идеалистично, но это правда: мы — одно целое. Человечество — это одна семья, все мы. Мусульмане, коммунисты, капиталисты, католики…
В.
СТИНГ: Конечно, никого нельзя объединить военной силой или экономически, нельзя заставить людей думать так, как мы. Это должна быть сила примера и обсуждения. Если наше общество успешно, это должно сработать и у них — им надо показать это. Их нельзя вынуждать выбрать это. Однако речь идет о длительном периоде, и я не уверен, что у нас времени достаточно.
В. ПОЗНЕР: Я где-то прочитал, что у вас в Тоскане есть ферма, вы выращиваете там овощи, и что даже есть магазины, где их продаете. Это такой бизнес?
СТИНГ: Я всегда хотел иметь магазин. У нас есть магазин, где продаются лишние овощи, которые мы не съедаем. Мы делаем вино и оливковое масло — это очень приятное занятие. У меня нет времени самому обслуживать покупателей, хотя я бы с радостью. Но это не бизнес, приносящий какие-то деньги, нет — это просто для удовольствия.
В. ПОЗНЕР: Вернемся к йоге. Любой человек может преуспеть в этом? Или нужен все-таки талант? Как голос для пения или слух для музыки?
СТИНГ: Зависит от того, как вы понимаете йогу. Конечно, вы не сядете в позу лотоса после одного-двух уроков. Но название «йога» происходит от глагола, означающего «объединять». Вы объединяете ваше сознание и ваши намерения, мышцы вашего тела с сознанием. Это превращение в одно целое того, что воспринимается как две части. То, как вы дышите, сидите, ходите, едите, — это часть сознания. Йога — это все. В общем, это осознанная жизнь, а не обязательное умение сесть в позу лотоса.
В. ПОЗНЕР: Но со временем это начинает происходить само собою, можно вставать в разные позы, не думая об этом? Или необходимо постоянно помнить о том, что надо сделать так-то и так-то?
СТИНГ: Вы постоянно должны фокусировать сознание. На всем. Естественно, я пока этого не достиг, но, опять же, помнить об этом — первый шаг. Большинство из нас спят. Мы идем по жизни в глубоком сне. Я говорю о себе тоже. Мы не пробудились. Это видно по тому, что мы делаем со своей планетой, сами с собой. И пока не проснемся, мы будем продолжать действовать неправильно.
В. ПОЗНЕР: Мне кажется, мы не хотим об этом знать, потому что это усложняет жизнь.
СТИНГ: Спать — удобно, но это не приведет нас ни к чему хорошему. Нам нужно проснуться…
В. ПОЗНЕР: Как вы хотели бы, чтобы вас помнили после того, как вас не станет (а это со всеми происходит неизбежно)?
СТИНГ: Я могу лишь думать о своей семье, о детях, о том, каким они меня запомнят. Это для меня важнее, чем воспоминания потомков о том, какую музыку написал Стинг. Я полагаю, что хорошо воспитал своих детей, они кажутся счастливыми и здоровыми. И я хотел бы, чтобы они своих детей хорошо воспитали. Это моя главная забота относительно будущего.