Противоречия любви

Ка Lip

— Наши законы строги к таким, как она. Но таким, как вы, этого не понять — что значит честь…

— Куда уж нам, — зло произнес Гер, — впервые с таким диким средневековьем сталкиваюсь.

— Тебе об этом думать нужно было раньше, — Мирчи встал из-за стола, — а теперь можешь себе ее оставить или выкинуть. У меня больше нет дочери. А за содеянное тобой — тебе и будет расплата от тех, кому ты оружие продал.

Мирчи холодно улыбнулся и, не прощаясь, пошел к выходу из ресторана. Его люди последовали за ним. Ковало и Гер переглянулись.

— Он что,

серьезно — насчет дочери? — такое даже Ковало поразило. — Девчонка ведь вообще ни в чем не виновата, да ничего такого и не произошло в целом…

— Дикие люди.

Настроение Гера окончательно испортилось. Он не хотел себе признаваться в том, что слышать слова Мирчи о дочери ему было неприятно.

Между Ковало и Гером повисала тишина, каждый обдумывал услышанное.

— Ладно, хватит, я не намерен решать семейные вопросы между Дарой и ее отцом. У нас и своих проблем хватает, нужно с африканцами как-то разруливать.

— Теперь Дара не нужна, как прикрытие, раз ее отец отрекся от нее. Что с ней делать будешь?

— Пока все оставлю как есть, не до нее сейчас.

Есть окончательно расхотелось и, бросив кредитку на стол, Гер дождался официанта, затем быстро вышел из ресторана. Раскаленный летний воздух не принес облегчения. Дышать было все так же трудно. Мысли вместо двух миллионов долларов и проблем с африканцами возвращались к словам Мирчи о том, что он отрекся от дочери. Глупость какая, на дворе двадцать первый век, а здесь такие вещи говорят, да еще и на полном серьезе. Не понимал он этих цыган — ни Мирчи, ни Дару. Один дочь выкинул из принципа или из-за диких традиций; другая ведет себя так, что постоянно заставляет его срываться и превращаться в монстра. Сев в машину и ощутив прохладу кондиционера, Герман заставил себя переключить мысли на поиски машины с оружием.

* * *

Следующий день для Дары начался, как всегда, с завтрака в ее комнате, который принесла домработница. Видя ее и понимая, что Ковало сдержал свое слово и не уволил ее, Дара искренне ей улыбнулась.

— Доброе утро, Вероника Петровна, — сказала она, пытаясь забрать у нее поднос с завтраком.

— Из-за тебя меня чуть не уволили, — женщина отстранилась от Дары и игнорируя ее попытки помочь, сама пошла с подносом к столу. — Всякий сброд в дом понатаскают, и из-за них у меня проблемы.

Слова больно задели Дару, хотя она уже привыкла, что ее, как и всех цыган, считают сбродом. Она промолчала и, дождавшись, когда домработница выйдет из ее комнаты, подошла к окну. Есть расхотелось, но на конфликт с Ковало не было сил. Она выпила чай, а три кусочка хлебушка завернула в платок и спрятала в карман. Дара уже привыкла скармливать хлеб птичкам — это можно было делать, ведь птицам тоже нужна еда. Сыр или колбасу она отдавала коту, который захаживал в сад Полонского; видно, высокий забор его не останавливал. С котом она тоже сдружилась, теперь он регулярно приходил к ней, зная, что она его покормит.

Дождавшись своего выгула в сад, Дара пошла за охранником. На улице ее ждали еще двое. Она уже привыкла

к такому сопровождению и даже могла не замечать их и наслаждаться красивыми цветами на клумбах или сидеть на скамеечке в тени аллеи. Один из охранников держал гитару. Сделав к девушке шаг, он произнес:

— Это тебе, ты, наверное, играешь на гитаре… ну, все же цыгане играют, — немного смутившись, произнес он.

Дара улыбнулась и взяла гитару. Да, она умела играть. Не то, чтобы правильно или профессионально, она играла обычно, как все — три струны, три аккорда, как ее научили в таборе. Играть на гитаре ей всегда нравилось, как и петь.

— Спасибо.

Взяв гитару, она по привычке провела по ней пальчиками, прислушиваясь к звучанию каждой струны и уже слыша, какая из них требует настройки. Ее природный слух никогда не подводил.

— Сыграешь? — спросил другой парень, и в его голосе Дара тоже почувствовала смущение.

— Да.

Сказав это, Дара пошла к скамейке в тени дерева и сев на нее, еще раз провела рукой по струнам. Немного настроив их звучание, Дара заиграла, а затем и запела. Она пела на своем родном языке, языке ее предков — древнем, как сам мир. Языке, на котором веками пели песни те, кто жил вольной жизнью, кочуя по земле, и был свободным. Песня была грустная и, не зная языка, те, кто слышал ее, понимали слова сердцем. Незнакомые слова проникали в душу и задевали то, что каждый из нас прячет глубоко в себе от посторонних глаз.

Когда последние аккорды мелодии затихли, Дара подняла глаза от гитары и увидела стоящих вокруг нее ребят из охраны. Сейчас они были другими, с них ушло это напускное равнодушие. Дара улыбнулась им. Такими они ей больше нравились. Охранники смутились и опять придали своим лицам суровый вид.

— Ты гитару оставь себе… повеселее с ней будет, — сказал один из них. Охранники отошли от нее и встали на свои обычные посты, чтобы не мешать ее прогулке, но при этом держать ее в поле видимости.

Дара была благодарна, что ей оставили гитару. Действительно, с гитарой было повеселее, если ее жизнь в заточении можно назвать веселой.

* * *

Пойманных цыган избивали уже второй час в заброшенном ангаре. Изредка Гер выходил покурить, потом возвращался и с безразличием смотрел на происходящее. Ковало знал свою работу, но даже он так и не смог добиться ничего вразумительного от избиваемых им парней.

— Ковало, заканчивай с ними.

Ковало, который уже занес биту для удара, задержал ее в воздухе.

— Добить их?

— Нет… так оставим. Поехали.

Гер пошел к выходу из склада, ему наскучила эта картина и это бесполезное времяпрепровождение.

Вскоре из ангара вышли Ковало и его люди. Помыв руки водой из пластиковой бутылки, Ковало подошел к Геру.

— Может, еще стоило их попинать, раскололись бы, — предположил он, застегивая на рубашке манжеты. До этого рукава были закатаны по локти. — Надо же, все-таки кровью испачкал, — Ковало с сожалением посмотрел на пятно крови на белом манжете рубашки.