Просветленные

Ангарская Светлана

Люди со знаменами в руках угрожающе зашумели: попробуйте что-либо плохое про нашего Ильича сказать, журналюги продажные.

– Давай рви когти, а то сейчас по башке схлопочем, – скомандовал оператор шоферу.

Но люди уже обступили фургончик с надписью «Телевидение России» и требовали, чтобы их мнение о закрытии Музея Ленина тоже записали. По-видимому, директор дал команду. Один пожилой мужчина встал впереди машины, организуя за собой людей.

– Давай, Лера, выходи, поговори с ними, как хочешь, а то не прорвемся, – сказал шофер. – Не буду же я пожилых людей давить!

Лера взяла микрофон и вышла из машины. Ее

сразу окружили плотным кольцом, прижав к борту. Первым захотел высказаться пожилой мужчина, преградивший им выезд.

– Неправильно это – закрывать наш музей, – начал он, – несправедливо. Не время еще историю переделывать, пусть сначала докажут нынешние, на что способны. А то только ломать и могут. Все испохабили, пьяницы проклятые, так хоть нашу святыню не трогайте! А ты пишешь ли? – вдруг спросил он журналистку, подозрительно поглядев на красную лампочку на микрофоне.

– Пишу, пишу, – успокоила она его. – Паша, постучи, – попросила она оператора, чтобы доказать, что запись включена. И только убедившись, что его слова не пропадут, мужчина продолжил свою речь:

– Мы по всей стране митинги устроим! Мало им не покажется! Народ не согласен! Даже если пятьдесят процентов за нас – это большая сила! И вы не можете этого не признать.

– Так ведь ваш музей только объединить хотят с Историческим, там экспонаты в запасниках маются, – робко попыталась она объяснить ситуацию.

– Ничего, обойдутся. А Ленин есть Ленин, заступник народный, и нечего его ни с кем объединять, даже с Иваном Грозным, – заключил выступавший.

С трудом выбравшись из толпы этого несанкционированного митинга, где ей изрядно намяли бока, Валерия залезла в передвижку.

– Монтировать завтра буду, пленки хорошенько отмойте, – сказала она оператору. – А ты, Лень, забрось меня домой, ноги замерзли – жуть, – попросила она шофера.

– Ладно уж, радуйся, что голова цела, а она про ноги думает, – проворчал шофер.

– Не надо было так близко подъезжать, – заметил оператор.

– Так кто же знал, что здесь бешеные будут – чуть машину не раздолбали, пока вы записывали, – пожаловался шофер.

Дома, пытаясь согреться и успокоиться, Лера хватила немного коньяку.

Вот так, раньше при Советах все передовиков производства снимали, приглаженных да смирных. А теперь олигархам, что страной рулят, не нужно, чтобы грамотный народ показывали, им побомжистее подавай, так что эти озлобленные, пожалуй, попадут в передачу. Противно, конечно, так душой кривить, но хозяева теперь другие. А кто платит, тот, как известно, и заказывает музыку. Хотя, может, кое-что все-таки и удастся протолкнуть за народ – покумекаем завтра с Пашей. Он, как режиссер, часто ставит такое, рискуя головой, конечно, но демократия есть демократия, считает он. Сделав распоряжения относительно предстоящего вечера и проверив еще раз список приглашенных, Валерия отправилась в ванную наводить марафет.

* * *

– Давай купим цветов, журналистки это любят, – предложил Феликс.

– А покрепче разве не надо? – удивился Димов.

– Можно и покрепче, а то там вечно выпивки не хватает.

И они остановились у Елисеевского магазина.

Это торговое заведение переживало сейчас не лучшие времена. Оставшись без присмотра государства, Гастроном номер один – так величали при Советах этот старинный магазин – сильно обветшал. Ассортимент продуктов здесь

давно уже был убогим, да и торговый зал явно не один год ждал ремонта.

– Ну почему, скажи, никто не займется реставрацией здания, ведь обвалится скоро все, а ведь такая красотища, – любуясь лепниной потолка, возмущался Феликс. – Вот, наверное, Елисеев сейчас в гробу переворачивается от такой бесхозяйственности.

– Да, говорят, наследники нашлись где-то в Париже и хотят в порядок привести, – заметил Димов. – Так власти не разрешают – видимо, взятку хотят получить. А те не дают. Наше, мол. Слышал? Кавказцам отдадут.

– Вот это демократия! – рассмеялся Феликс. – А почему ж нельзя наследникам права предъявить через суд на собственность?

– Тогда много чего вернуть придется, а демократы такого закона не придумали, – сказал Димов. – Не любят у нас возврат делать, да и только.

Накупив водки и коньяку и сложив все в машину, приятели пошли к цветочному ларьку.

– Давай розы купим, – предложил Феликс.

– Покупай, – согласился Димов. – Только не красные, а вон те, персиковые, что поскромней.

– А что так – не красные? Они самые что ни на есть свежайшие. Или новой любви боитесь? – улыбнулась пожилая продавщица.

– А что, Димов, действительно, может, влюбимся? Ведь весна! И для творчества хорошо – занудствовать перестанешь и сценарий в покое оставишь, – пошутил Феликс.

– Давайте свои красные, – улыбнулся тот продавщице.

– На, сам Лерке и вручишь, она девушка красивая, яркая, да и свободная, так что дерзай, дружище, – подавая Димову большой букет вызывающе красных роз, сказал его верный второй.

– Сам вручай, я однолюб, – огрызнулся Димов, укладывая цветы на заднее сиденье машины.

– Да уж знаем, – засмеялся Феликс. – Но как же, однако, без музы-то?

Димов действительно был однолюбом и имел одну, но пламенную страсть. С самого детства он любил кинематограф. Родился он на Байкале, где служил отец. И в том далеком Забайкальском военном округе, когда наступал Новый год и родители уходили в Дом офицеров на праздничный вечер, он оставался наедине с радиоприемником. За окном завывала пурга, но где-то далеко-далеко торжественно били куранты, звучала красивая музыка, и Москва транслировала хороший спектакль. Ему было восемь лет, но он его запомнил почти наизусть. А потом этот спектакль он увидел на экране, когда отец взял его в Дом офицеров в кино. С тех пор кинематограф был для него праздником в жизни, а фильм «Дети капитана Гранта» с Паганелем в исполнении Черкасова так и остался любимым на всю жизнь. Потом отца направили в академию в Москву, и школу Димов оканчивал уже в столице. Кино стало его серьезным увлечением. Он читал все журналы о нем, знал всех известных режиссеров и актеров. Читал сценарии в специализированном журнале. И ни о чем другом даже не мечтал. И конечно, пошел во ВГИК на режиссерское отделение. Однако не прошел по конкурсу. Но унывать не стал – устроился на «Мосфильм» кладовщиком, где много общался с киношным миром, еще больше в него влюбляясь. Потом его забрали в армию. И, отслужив, он все же на свой режиссерский попал, даже в класс известного мастера. Так что мечта сбылась. И он уж профессию свою никогда не предавал и ни на что не менял. Учился хорошо, увлеченно, отдавая всего себя освоению любимого дела. И это, пожалуй, стало единственным, чем он мог тогда всерьез увлекаться.