Пространство
Шрифт:
— Не уверен, что удержусь на ногах, — сказал он. — Что-то с коленом.
— Держись, док, — ответил ему голос Амоса. — Зайду гляну. Я здесь больше всего похож на медика, если не считать медицинского отсека.
— Главное — не припаяй ему чего лишнего, — посоветовал Холден.
Динамик умолк. Чтобы скоротать ожидание, Пракс принялся читать входящие. Длинный список не умещался на экране, но так со дня той передачи. А вот темы сообщений изменились.
«Насильники над детьми заслуживают мучительной смерти».
«Не
«Я вам верю».
«Мой отец тоже делал это со мной».
«Обратись к Иисусу, пока не поздно».
Пракс не открывал писем. Он ввел в поисковик свое имя и имя Мэй. Семь тысяч найденных упоминаний. На Николу нашлось всего пятьдесят.
Когда-то он любил Николу — или думал, что любит. Он ничего в жизни так не хотел, как секса с ней. Он говорил себе, что тогда были хорошие времена. Они вместе проводили ночи. Мэй вышла из тела Николы. Он все никак не мог поверить, что это драгоценное, главное для него существо — часть женщины, которой Пракс, оказывается, совсем не знал. Он был отцом ее ребенка, но не знал женщину, которая записала то обвинение.
Он открыл программу записи на терминале, направил камеру себе в лицо и облизнул губы:
— Никола…
Через двадцать секунд он закрыл программу и стер запись. Что он мог сказать? Спросить: «Кто ты и кем меня считаешь?» Но Пракс не хотел слышать ответа на этот вопрос.
Он вернулся к сообщениям, перебрал имена людей, помогавших ему в поисках. С прошлого раза ничего нового не появилось.
— Эй, док! — в тесную каюту ввалился Амос.
— Извини… — забормотал Пракс, убирая терминал в держатель над амортизатором, — просто при последнем ускорении…
Он указал на свое колено. Сустав распух, хотя не так сильно, как он боялся. Пракс ожидал, что он раздуется вдвое против нормального, но противовоспалительные средства в крови делали свое дело. Амос кивнул и, упершись ладонью в грудь, опрокинул Пракса обратно в гель.
— У меня палец на ноге иногда выскакивает, — поделился он. — Суставчик-то крохотный, но как повернешь не под тем углом при разгоне — боль сучья. Попробуй расслабиться, док.
Амос дважды согнул и разогнул колено, проверяя, что в нем цепляет.
— Ничего страшного. Ну-ка, выпрями его. Вот так.
Амос обхватил лодыжку Пракса одной рукой, другой взялся за раму койки и медленно, неуклонно стал тянуть. В суставе расцвела боль, потом в глубине что-то влажно щелкнуло, и возникло тошнотворное ощущение, что сухожилия трутся о кость.
— Ну вот, — сказал механик. — Когда снова станем разгоняться, пристрой ногу поудобнее. Еще один вывих — и придется менять коленную чашечку, понял?
— Понял, — ответил Пракс и начал подниматься.
— Я чертовски извиняюсь, док. — Амос опять толкнул его на койку. — То есть у тебя был паршивый день и все такое… Но ты ж понимаешь…
Пракс нахмурился. Все мышцы лица ныли.
— Что такое?
— Вся эта чушь про тебя и малышку.
— Конечно, — сказал Пракс.
— Потому как, знаешь, иногда случается такое, о чем и не думал. Выдался тяжелый день, сорвался, знаешь? Или напился там. Мне, знаешь, по пьянке случалось такого натворить, что потом и сам не вспомню. — Амос улыбнулся. — Я к тому, что, если там есть хоть частица правды, хотя бы и здорово преувеличенная, нам лучше сразу знать, понимаешь?
— Я никогда не делал ничего из того, о чем она рассказывает.
— Мне можно сказать правду, док. Я пойму. Мужчина может сорваться. Это еще не значит, что он мерзавец.
Пракс оттолкнул руку механика и рывком сел. Колено почти прошло.
— Нет, — сказал он, — значит. Значит, что он мерзавец.
Амос расслабился, улыбка неуловимо изменилась.
— Ладно, док. Говорю же — извиняюсь. Просто должен был спросить.
— Все нормально, — пробормотал Пракс, вставая.
Сначала казалось, что колено подломится, но оно выдержало. Пракс сделал осторожный шажок, за ним второй. Получилось. Он направился к камбузу, но разговор был еще не кончен.
— А если бы я и вправду делал такие вещи, ты бы счел это нормальным?
— А вот те хрен! — буркнул Амос и хлопнул ботаника по плечу. — Я бы свернул тебе шею и вышвырнул вон из шлюза.
— А-а, — протянул Пракс, чувствуя, как потихоньку тает ком в груди, — спасибо.
— Всегда пожалуйста.
Они нашли остальную троицу уже на камбузе, но за столом все равно было пустовато. Наоми с Алексом сидели друг против друга и выглядели далеко не такими помятыми, как Пракс. Холден повернулся к ним, держа в каждой руке по миске из штампованного пластика. Бурая жижа в них пахла горячей землей и вареными листьями. Едва аромат коснулся ноздрей Пракса, в ботанике проснулся голодный волк.
— Чечевичного супа? — предложил Холден, когда они с Амосом расселись по сторонам от пилота.
— С превеликим удовольствием, — ответил Пракс.
— А мне просто тюбик бурды, — попросил Амос. — От чечевицы живот пучит. Думаю, никому не понравится, если при очередной перегрузке у меня брюхо лопнет.
Холден поставил перед Праксом миску и протянул Амосу белый тюбик с черным пластмассовым соском, а сам сел рядом с Наоми. Они не касались друг друга плечами, но связь между этим двоими чувствовалась и так. Пракс задумался: не захочет ли когда-нибудь Мэй, чтобы он помирился с Николой? Теперь это стало невозможным.
— Ну, Алекс, — обратился к пилоту Холден, — что у нас?
— Что и раньше, — ответил Алекс, — шесть истребителей мчатся к нам на всех парах. За ними гонится такая же стайка, а с другой стороны от нас понемногу удаляется гоночная шлюпка.
— Постойте, — не понял Пракс, — как так — удаляется?
— Они должны приладиться к нашему курсу. Разворот уже завершили, а теперь уравнивают скорость.
Пракс прикрыл глаза, мысленно рисуя векторы.
— Мы, значит, почти на месте?
— Почти, — ответил Алекс. — Еще часов восемнадцать-двадцать.