Просто вместе
Шрифт:
— Вспомнил! — закричал Франк. — Я вспомнил, что не назвал вам! Шейную часть, конечно! Или шейку… Ее готовят с соусом бешамель…
Так что Камилла ходила в отстающих.
Но в понедельник вечером, когда они стояли после развилки в Сент-Арну в пробках и пребывали в полудреме от усталости, она внезапно объявила:
— Я придумала!
— А?
— Про кого могу рассказать! Только про него! Я много лет назад выучила все про него наизусть!
— Тогда вперед, мы слушаем…
— Хокусай, рисовальщик, я его обожаю… Помните его волну? А виды горы Фудзи? Ну как же?! Бирюзовая,
— И это все? «Просто чудо» — и ничего больше?
— Сейчас, сейчас… Я пытаюсь собраться с мыслями…
В опускающихся на унылое предместье — слева завод, справа гигантский торговый центр — сумерках, между серой громадой Парижа и угрюмо мычащим стадом, возвращающимся на ночь в стойло, Камилла медленно произнесла свой монолог:
С шести лет я усердствовал в изображении формы предметов.
К пятидесяти годам я опубликовал бессчетное количество рисунков, но все, что я делал до семидесяти лет, ничего не стоит.
В шестьдесят три года я начал постигать структуру живой природы, животных, деревьев, птиц и насекомых.
Полагаю, что к восьмидесяти годам я продвинусь еще дальше; в девяносто лет я проникну в тайную суть вещей; в столетнем возрасте я смогу творить чудеса, а когда мне исполнится сто десять, вдохну жизнь во все мои точки и линии.
Я прошу тех, кто проживет так же долго, убедиться, что я держу свое слово.
Написано в возрасте семидесяти пяти лет мною, Хокусаем, влюбленным в живопись стариком.
«Все будет живым — мои точки и мои линии…» — повторила она.
Остаток пути они проделали в молчании, и каждый думал о своем.
На Пасху их пригласили в замок.
Филибер нервничал.
Боялся уронить свой престиж…
Он обращался на «вы» к родителям, те говорили «вы» ему и друг другу.
— Здравствуйте, отец.
— А, вот и вы, сын мой… Прошу вас, Изабель, предупредите вашу матушку… Мари-Лоране, вы ведь знаете, где стоит виски? Никак не могу найти…
— Попросите помощи у Святого Антония, друг мой! Сначала они изумлялись, потом перестали обращать внимание.
За ужином гостям пришлось нелегко. Маркиз и маркиза задавали кучу вопросов, но не с целью составить мнение о гостях. Они вообще не ждали ответов. Да и вопросы оказались «на грани фола».
— Чем занимается ваш отец?
— Он умер.
— Ах, простите…
— Э-э-э… А ваш?
— Я его не знал…
— Прекрасно… Вы… Не хотите ли еще салата?
— Спасибо, довольно.
По старинной столовой пролетел тихий ангел.
— Итак, вы… Повар, не так ли?
— Да…
— А вы?
Камилла повернулась к Филиберу.
— Она художница, — ответил он за нее.
— Художница? Как это необычно! И вы… Вы этим зарабатываете?
— Да. В общем… Я… Полагаю, что так…
— Очаровательно… Вы живете в одном доме с Филибером?
— Прямо над ним…
Маркиз судорожно искал на жестком диске памяти светский файл.
— …Значит, вы — малышка Рулье де Мортемар!
Камилла
— Э-э… Моя фамилия Фок…
И добавила, отчаянно пытаясь спасти положение:
— Камилла Мари Элизабет Фок.
— Фок? Какая прелесть… Я знавал одного Фока… Весьма достойный был человек… Кажется, Шарль… Не ваш ли он родственник?
— О… Нет…
Полетта за весь вечер не вымолвила ни слова. Она сорок лет прислуживала за столом людям их круга и слишком неловко себя чувствовала, чтобы «выступать» на «рауте».
За кофе легче не стало…
Теперь отдуваться пришлось Филу.
— Итак, сын мой… Вы по-прежнему занимаетесь открытками?
— Да, отец.
— Увлекательно, не правда ли?
— Я этого никогда не утверждал…
— Не будьте столь ироничны, прошу вас… Ирония — удел лодырей, думаю, я достаточно часто вам это повторял…
— Да, отец… «Крепость», Сент-Эк…
— Что-что?
— Сент-Экзюпери.
Маркиз сглотнул, дернув кадыком.
Когда они покинули наконец мрачную залу, где по стенам над их головами висели набитые соломой головы представителей местной фауны, в том числе драного павлина и даже олененка, Франк на руках отнес Полетту в ее комнату. «Как новобрачную», — прошептал он ей на ухо и уныло покачал головой, сообразив, что будет спать за тысячу миллиардов километров от своих принцесс — двумя этажами выше.
Он отвернулся и рассеянно держал за ногу чучело кабана, пока Камилла раздевала Полетту.
— Поверить не могу… Нет, вы когда-нибудь видели такую мерзкую жратву? Бредятина какая-то! Дрянь, а не ужин! Своим гостям я бы никогда такого не подал! Лучше уж приготовить омлет или гренки.
— Может, они стеснены в средствах?
— Брось, у любого хватит денег на пышный омлет. Я не понимаю… Просто не врубаюсь… Хлебать дерьмо старинным серебром и наливать дешевый пикет [65] в хрустальный графин — может, я придурок и чего-то не понимаю… Да продай они один из своих пятидесяти двух подсвечников — могли бы прилично питаться целый год…
65
Столовое сухое вино.
— Думаю, они иначе смотрят на вещи… Мысль о том, чтобы продать фамильную зубочистку, кажется им такой же нелепой, как тебе — угощать гостей покупным салатом…
— Да у них и салат-то был не из лучших! Я видел пустую коробку в помойке… Leader Price! He понимаю… Приказывать слугам именовать себя «господин маркиз» — и поливать готовым майонезом салат для бедных, клянусь, этого я никогда не пойму…
— Ладно, успокойся… Ничего такого уж страшного в этом нет…
— Вот именно что есть, черт возьми! Есть! Зачем передавать наследие детям, если ты не способен сказать им ни одного ласкового слова? Ты слышала, как он говорил с моим Филу? Видела эту его оттопыренную губу, а? «По-прежнему занимаетесь почтовыми открытками, сын мой?» Читай: «придурокты гребаный»! Клянусь, я едва сдержался, чтобы не влепить ему по лбу… Мой Филу — бог, он самое замечательное человеческое существо из всех, кого я встречал в жизни, а этот кретин срет ему на голову…