Просто Чудо
Шрифт:
Не дышит чудотворец. Не дождался от Люси заветного её желания. Так и отбыл в никуда, невостребованный.
Ну, взвилась тут, конечно, Люся Золотова. Заголосила.
– Упусти-ила!
Сердце камнем на кафельный пол упало и, судя по звуку – колко, на тысячу острых кусков там и разбилось.
– Упустила? – саму себя переспросила Люся, – Разве?
И сама себе, мягко улыбнувшись, ответила:
– Ничего я не упустила. Было, было у меня счастье, еще как было! Да-да. Вот тут, за этим кухонном столом, со мной рядом целых три чудесных часа жило, сидело, вместе со мною – вот-вот исполнению всех-всех
«Я тебя люблю!»
Была у Котова жена, да сплыла. Точнее – уплыла. А еще точнее – ее увез на белом без единой ржавчинки пароходе широкопалый немец к себе в Любек. Сказал ей на ломаном русском, что название этого немецкого города произошло от нашего русского слова «любовь», ну она ему захотела поверить – и поверила. Собрала ложные жемчуга и прочую свою копеечную галантерею, да и уехала с ним, на первом же по весне судне.
«На плите гороховый супчик,» – написала она мужу в прощальной своей записке, – «Разогрей, не поленись. И вынеси ты, в конце-то концов, ради Бога мусор!…»
Обычно в конце таких записок жена ставила: «Буду поздно. Не жди. Целую.»
Но на этот раз она ограничилась одним только: «Не жди…» Без поцелуев обошлась.
Супчик на плите оказался не только холодным, ниже даже комнатной температуры, к тому же недосоленным и отдавал железом, но Котов всё равно его безропотно дохлебал и даже тарелку за собой вымыл, чего раньше за ним никогда не наблюдалось.
«Вот бы жена, небось, удивилась!» – подумал было он, – «Какой я вдруг серьезно хозяйственный,» – но вовремя спохватился и побрел выносить мусор.
На лестничной клетке между третьим и вторым этажом он остановился и впервые в жизни закурил в неположенном месте.
«Надо же, а ведь и вправду ушла», – подумал он растерянно, – «Недаром, выходит, столько лет всё грозилась…»
Во рту у Котова заполоскалась горечь, от обиды ли, от табака ли натощак, он не понял.
На мусорном баке во дворе кто-то оранжевой краской вывел жирное, пронзенное стрелой сердце, не сердце даже, а величиной с пудовый картофельный мешок сердцище, и под ним приписал: «Я тебя люблю!»
От одного только вида этой чужой неприглядной любви у Котова заныло в солнечном сплетении и в горле запершило. Рыжие буквы задвоились у него в глазах, а грубо намалеванный международный символ любви вздрогнул и затрепетал совсем как живое, отчаянно бьющееся человеческое сердце.
«Эх, мало я Варьку свою всякими нежными словами баловал»… – постиг тут Котов свою многолетнюю ошибку, – «Когда я, к примеру, ей в последний раз говорил, что я ее люблю?… Вот именно – никогда. А она, бедняжка, может, всю жизнь свою со мной только этого и прождала. Не дождалась вот. Теперь вот живи тут без нее. Бобылем майся… Расстраивайся…»
Он в сердцах вытряхнул ведро в расписанный любовным признанием мусорный бак. Замелькала, заискрилась картофельная шелуха. Сизая, благородного перламутрового отлива кость мелькнула и тут же улетела туда, в мутную, зловонную глубину.
«Опять вон как толсто кожуру срезала… И мясо неправильное
Так ему вдруг пронзительно захотелось, чтоб жена никуда не ушла! Чтоб поднявшись назад, к себе в квартиру, он снова застал ее, сидящей на их ветхом диванчике перед телевизором, ножки в шерстяных носочках под себя поджавшей и сердито читающей социалистическую еще книжку по домоводству.
– Вернись, Варька! – вскрикнул он, до хруста прижав ведро к груди, – Вернись, и я буду тебе по тысяче раз в день о моей любви заявлять! Клянусь! Клянусь! Ты только вернись! А я за тебя – на всё, нет, честно, на всё-всё готовый!
Ну откуда же Котову было знать, что в мусорном-то баке как раз в этот момент чёрт околачивался? В чужих выброшенных письмах, поганец, рылся, да яблочком гнилым закусывал.
Услыхал хвостатый Котовскую клятву, развеселился. Обиженный муж – любому чёрту находка. Работы с ним с напёрсток, а удовольствия – аж с мусорное ведро.
– Будет, будет тебе, бедолага, возлюбленная жена твоя обратно! – гаденько усмехнувшись, шепнул тут чёрт из кромешной темноты бака, – Но и ты у меня, Котов, смотри, от слов своих не отступайся! Каждый день чтоб жене о любви своей заявлял, как обещано!
Чертом сказано, чертом сделано. Где-то через месяц, сирень в городе как раз отцвела и в городе резко запахло перегретыми автомобильными шинами, возвращается Котов как-то вечером после службы к себе домой, а там – на тебе. Чудо. Настоящее, чертовское. Жена-то его, беглая его Варя, и впрямь на их ветхом диванчике перед телевизором сидит, его дожидается. Ножки в шелковых носочках под себя подвернула, книжку по домоводству сквозь слёзы листает, делает вид что читает, а у самой глаза от страха на одной строчке там так и стоят, как вкопанные.
Только Котов вошел, откинула она книжку, как нашкодившего котёнка – в дальний угол, с дивана вскочила, да как кинется своему брошенному супругу на грудь. Чуть с ног его не повалила. Всем своим, немного по-новому, на нездешний немецкий лад надушенным и кое-где подправленным и подлатанным телом дрожит, прижимается. И сердце в ней до того неистово бьется и мечется, вот-вот от натуги треснет: во всем теле так и отдаётся, в её теле, в его.
– Ах, Котов! Котов! Муж мой любимый! Простишь ли ты меня? – кричит и плачет, да так, будто слезами всего его за все прошедшие недели разом обстирать собралась, – Я ведь от тебя только понарошку бросила! Не всерьез! Я тебя, дорогой мой, любимый, только ведь немного припугнуть хотела! Чтобы крепче любил. Да и немец тот оказался вовсе не настоящий. Неправильный. И машина его – не его… Ну, плохая я! Плохая! Знаю! Ну, давай, побей же меня! Накажи за глупость! Так! Так!
Руку Котова обеими руками берет и себя же ею по своим же щекам хлещет.
– Так мне! Так! Чтоб мужа своего на заезжих франтов менять не повадно было! Так! Так!
– Да что ты, Варенька! Да что ты! – залепетал тут Котов, у жены руку свою вырывая, – Да как же можно так себя истязать!? Ты ведь – любимая моя! Слышишь? Лю-би-ма-я! Эх, Варька, если б ты только знала, как я тебя люблю!
Жена вздрогнула.
Свободной рукой Кротов погладил раскаявшуюся беглянку по щеке и снова повторил: