Прошлогодний снег
Шрифт:
— Ну? — спросила она.
— Тринадцатый, — с ужасом прошептал я.
— Ничего, ничего, бывает, — улыбнулась преподавательница.
Я шатаясь добрел до стола, сел, обхватил голову руками и застыл. Потом я спрятал в карман вытащенный мной билет и достал наш, тринадцатый. Все встало на свои места. Я успокоился и попросил разрешения отвечать.
— Видите, — сказала преподавательница, — не так все страшно.
Я лихо ответил на вопросы билета. Когда она задала дополнительный вопрос о свойстве железа, я улыбнулся и рассказал ей о
Письменная математика прошла как во сне. Я смотрел на доску, испещренную знаками и цифрами, и понимал, что я абсолютный осел. «Ну, так и не попаду в институт в этом году, — думал я. — Такова жизнь. Се ля ви». На доске было два варианта, и Вовка писал левый вариант. Я должен был писать правый. Вовка, высунув от усердия язык, дописывал последние решения. Я взял ручку и списал у него все, что было в черновике. Я списал все закорючки, крестики, помарки и описки, я повторил все кляксы и зачеркивал цифры там, где их зачеркнул Вовка. Потом я плюнул и сдал свою «работу».
Утром следующего дня мы узнали, что Вовка получил четверку, а я — пятерку. Я сказал Вовке:
— По-моему, я типичный гений.
Он тут же согласился. Мне было приятно, что он не обиделся на меня из-за этой своей четверки.
На устной математике я было совсем провалился: у меня уже отобрали из-под стола учебник и шпаргалку (правда, я сказал, что это не мое), и преподаватель косо смотрел на меня, как вдруг вошел какой-то тип и, пошептавшись с экзаменатором, весело сказал:
— Прошу, господа, ко мне отвечать.
Я рванулся к нему, не зная что говорить, с чего начать. У него были добрые глаза. От него пахло пивом, он шмыгал носом и старался сделать серьезное лицо.
Пока он протирал очки, я скороговоркой пробубнил ему какие-то слова и замолчал, преданно глядя ему в глаза.
— Все? — спросил он.
— Все! — твердо сказал я.
— А третий вопрос?
Третьего вопроса я не знал.
И вдруг почувствовал, что смертельно устал. Мне стало все безразлично. И эта бессмысленная суета за право учиться, и эти дурацкие ухищрения, и все-все. И весь мир показался мне таким мерзким. Как будто я похоронил лучшего друга. И я подумал: «Ну их к черту! Поеду в Сибирь, на какую-нибудь стройку, или пойду куда-нибудь библиотекарем, или запью».
Преподаватель ждал ответа.
Я сказал ему тихо:
— Я не знаю третьего вопроса.
Он удивленно вскинул брови и посмотрел мне в глаза. Он смотрел на меня и вдруг мне показалось, что он что-то понял. В глазах у него появились смешинки. Он хмыкнул и спросил тихо:
— Как твоя фамилия?
— Шифрин, — сказал я, — я Шифрин, понимаете?
— Что же ты, Шифрин, — громко сказал он, — так славно отвечал, а на таком пустяке споткнулся? Не могу тебе ставить пятерку. Четверку тебе поставлю. Не стыдно?
Мои глаза наполнились слезами.
— Спасибо, —
29 августа вывесили количество очков, набранных абитуриентами. Я стоял вторым. У меня было 2З очка из 25. Проходной бал был — 17.
Я ходил гордый как петух.
«Мы инженеры, — говорил я, — всегда смело решаем проблемы, поставленные перед нами». Я давал знакомым два пальца и отечески трепал их по плечу. «Вот помню, бывало, — говорил я, — чертишь что-нибудь выдающееся, а к тебе все лезут: объясните да объясните, дорогой товарищ Шифрин. Устал, знаете, все дела, дела, проекты…». Мне было хорошо. Я прошел конкурс. Я не опозорил маму. Я буду инженером.
Вышла секретарь и вывесила список принятых в институт.
«Пустите гениев и отличников, — кричал я, пробираясь сквозь толпу к списку. — Дайте взглянуть академикам на свою фамилию».
«Шилов, Шапкин, Яснов, Шилов, Шапкин, Яснов…» — вслух читал я.
Фамилии Шифрин в списке не было.
5
Сегодня меня вызвал Лев Яковлевич и сказал:
— Ты думаешь о чем угодно, только не о работе. Диспетчер из тебя не получается. Может быть, ты — гениальный работник ОТК?
— Может быть, — уныло сказал я.
— Я тебя назначаю старшим мастером ОТК, — сказал директор. — Ты будешь ходить по цехам и выявлять брак. Если ты найдешь брак на моем предприятии (что само по себе невероятно), то немедленно принимай меры. Мы должны выпускать продукцию самого высшего качества! Скажем браку — нет! Советская детвора должна получать книжки только хорошие! Мы должны…
Директор резвился как мог.
— Ладно, — сказал я, — я не выпущу ваш брак.
И я стал ОТК. Утром я обходил цеха и смотрел, все ли в порядке. Цеха гнали план. Мы должны были ежедневно выпускать 80 тысяч книг. Если их было меньше, со всех нас снимали стружку.
Клавдия Анисимовна, толстая и подвижная начальница брошюровочного цеха, всегда встречала меня у дверей цеха.
«Господи, кто к нам пришел-то, — ласково говорила она, закрывая своим телом груды бракованных книг. — Господи, Толенька, уж мы так рады, так рады…»
Я чувствовал себя, как милиционер, поймавший на шоссе «левого» шофера. Я был при исполнении. «Приветствую вас, мадам, — говорил я. — Как насчет брака?»
«Какого брака? — пугалась Клавдия Анисимовна. — Что ты, Толенька?»
Но я уже шел по цеху, зорко просматривая брошюры и книги, предназначенные к сдаче в магазины. Молодые работницы, улыбаясь, говорили мне: «Здравствуйте, Анатоль Саныч, что же вы к нам на танцы не ходите?»
«Здравствуйте», — угрюмо бурчал я, разглядывая продукцию.
Брака было много. Но это был «допустимый брак». Это был брак, который мы ежедневно видим на прилавках магазинов. Мы и не подозреваем, что это брак. Но вы уж мне поверьте — это брак. И тут мой глаз упал на стопку брошюр, на которых было написано: «Тыков-Щедр».