Прошлогодний снег
Шрифт:
Я печально спускался по институтской лестнице, думая о том, что я, в сущности, очень несчастен. Навстречу мне шел председатель приемной комиссии.
— Что вы нос повесили, юноша?
Я сказал:
— Вы меня не приняли в институт. Что же мне делать?
Он сказал:
— Ну, расстраиваться еще рано. Идите на другой факультет.
— На какой факультет?
— Ну, скажем, на механический. Будете инженером-механиком. Вам очень пойдет.
— Да что вы, — сказал я, — ну какой я инженер! Я и предметов-то этих в школе никогда не учил, списывал всегда контрольные
— Редактором — нельзя, — сказал он, — а механиком — еще можно. У нас недобор на механическом. Сдайте ваши документы на этот факультет.
— Какие там экзамены?
— Да ерунда: алгебра, геометрия, тригонометрия — письменно и устно, физика, химия и язык. Вот и все. Подумаешь! Даю вам на все целых 5 дней. Сегодня у нас 22 августа. Если все сдадите, с 1 сентября начнете учебу. До свидания.
И он пошел дальше, а я остался, лихорадочно соображая, как мне поступить. Как только я подумал о том, что все ребята будут учиться, а я, несчастный, буду с утра до ночи шляться без дела, — я весь похолодел. Я хочу учиться! В конце концов, не все ли равно, кем быть? Буду механиком! Все равно высшее образование! Я хочу учиться!
Я побежал в приемную комиссию и подал документы на механический факультет.
Я вышел из дверей приемной комиссии и перевел дух. В углу толпилось несколько робких мальчиков в очках.
— Что сдаете? — спросил я.
— Физику, на механический, — уныло ответили они, уткнувшись в толстенные фолианты «курсов физики».
Я с тоской посмотрел на эту ужасную книгу и подумал, что я ее никогда в жизни не одолею.
— А как он принимает?
— Ничего, мужик неплохой.
Я выбрал среди этих очкариков одного, самого ученого с виду, и сказал:
— Я тебе переправлю записку, а ты мне передай шпаргалку, ладно?
— Ладно.
Я вошел в комнату и взял билет. Потом я сел за стол и добросовестно переписал содержание билета в бумажку. Потом я моргнул одному из тех, кто готовился к ответу, и незаметно подбросил ему бумажку. Он ответил преподавателю, вышел в коридор, и я стал терпеливо ждать моего очкарика. Через пять минут он вошел, взял себе билет и, проходя мимо моего стола, бросил мне на стол шпаргалку. Я изучил шпаргалку, ничего не понял, все переписал и пошел отвечать.
Когда ты отвечаешь по шпаргалке, надо вести себя так, чтобы преподаватель был абсолютно уверен, что ты знаешь предмет в два раза лучше его.
Я проговорил свою шпаргалку, делая ударения в тех местах, которые казались мне важными (в этих местах я смотрел преподавателю в глаза и говорил: «Понимаете?»). Третьим вопросом была задача. Очкарик написал мне решение, но я-то ничего не петрил, поэтому я сказал: «Необыкновенно изящная задача мне попалась. Мне кажется, что я выбрал забавное решение. Посмотрите, пожалуйста, по-моему, это очень красивая формула. Не правда ли?» Преподаватель согласился со мной.
— Молоток! — сказал мне в коридоре очкарик. — Ну, ты даешь!
— Шифрин — пятерка, — сказал преподаватель, выйдя в коридор.
Я задрожал. Как же так? Значит, достаточно мне таким арапским путем сдать эти экзамены —
— Когда химия?
— Завтра, — сказал очкарик. — Тебя как зовут?
— Толя Шифрин. А тебя?
— Виноградов Володя. Ты приходи пораньше. С тобой как-то веселее.
Дома я взял в руки химию за 8, 9, 10 классы.
Я любил нашу химичку. Она была старая, грузная и очень рассеянная. Ей дали орден за выслугу лет. Мы ее просили рассказать, как там, в Кремле. Кремль был большой тайной. Мы знали, что в Кремле живет Сталин. Когда мы проходили мимо Кремля и видели светящееся окно, кто-нибудь обязательно говорил с любовью и уважением: «Сталин работает».
Мы думали, что Сталин никогда не спит: окно в Кремле всегда светилось.
И вот химичка попала в закрытый для нас Кремль, чтобы получить орден. Она рассказывала так: «Мы подошли к Кремлю. Нас было много. К нам подошел какой-то человек и велел нам проходить в Спасские ворота. Мы пошли. Когда мы останавливались, к нам подходили очень вежливые молодые люди и говорили: „Проходите, проходите, не задерживайтесь“. И мы вошли в большой зал. Там было много света. Откуда падал свет, мы не знали. И тут вошло правительство. И у нас всех было такое состояние, что хотелось кричать „ура!“.
И мы крикнули „ура“, и нам дали орден, высокую правительственную награду. А потом нас быстро проводили до выхода те же молодые люди. Я никогда не забуду этот день. Я очень-очень счастлива».
Опыты она проводила так.
«Возьмем правой рукой двумя пальцами вот эту пробирку, — говорила она. — Теперь левой рукой, тоже двумя пальцами, возьмем этот раствор и осторожно, без перемешивания, вольем его в первую пробирку».
Раздавался страшный взрыв. В химкабинете стелился вонючий дым, мы были в восторге. Рафка Раскин лежал на полу, изображая убитого. Ленька Кислаев стоял перед ним на коленях в глубокой скорби, я дирижировал, а класс хором пел песню: «Если ранили друга, перевяжет подруга горячие раны его!»
«Ну, вот, — огорченно говорила химичка, — вы все наглядно убедились, что опыт не удался…».
Я смотрел на учебники химии и жестоко казнил себя за то, что никогда не учил предмета, который мне предстояло завтра сдавать.
Утром мы встретились с Вовкой Виноградовым и решили украсть билет.
Когда преподавательница вошла в комнату, мы уже стояли у стола, почтительно смотря, как она достает билеты и раскладывает их на столе.
— Простите, — сказал Вовка, — мы не слишком рано пришли?
— Нет, — сказала она, — сейчас я сниму пальто и можете тянуть билет.
Я помог ей снять пальто, а Вовка стащил в это время билет со стола и сунул его в карман.
— Мы еще немного поучим, — сказал я, и мы вышли в коридор.
Это был тринадцатый билет, и он был счастливый.
Я выучил ответы на вопросы наизусть и пошел отвечать. Сначала я решил пошалить. Дрожащими пальцами я стал щупать на столе билеты.
— Смелее, смелее, — сказала преподавательница.
Я скрестил ноги, сделал фиги на руках, зажмурился, три раза сплюнул через плечо и вытянул билет.