Прощай, Рим!
Шрифт:
Однако судьба приготовила ему еще один, и пренеприятнейший, сюрприз.
Прибыв в Тапу, он явился в кабинет оберштурмбанфюрера Туффа и не успел закрыть за собой дверь, как этот краснощекий — ткнешь, кровь брызнет, — раскормленный, будто породистый жеребец, гестаповец грохнул жирным кулаком по столу:
— Вы кто? Офицер фюрера или патер?
Протезная рука, поднятая для традиционного приветствия, дернулась и повисла в воздухе.
— Разрешите спросить, герр оберштурмбанфюрер, чем я провинился перед
— Ваша вина вот в чем, лейтенант…
«А почему он называет меня лейтенантом? Видит же, что я обер-лейтенант».
— Ваша вина, лейтенант Зепп, — повторяет тот, словно бы издеваясь, — вот в чем. Зная, что вы человек безвольный, как истеричная девчонка, я назначил вас комендантом самого маленького лагеря в округе.
«А что случилось у него в лагере? Не могла ж дойти сюда история с ночным пением? А так ведь его лагерь считался самым благополучным и спокойным…»
Туфф цедит сквозь зубы, словно ребенок, читающий по слогам:
— Даю три дня сроку. Или разыщете и повесите диверсантов, или…
«Диверсанты? В его лагере? Нет, герр оберштурмбанфюрер что-то путает. У них-то ведь и дел таких не делают, чтоб пленные могли диверсии совершать, все на виду».
Туфф прошел к окну и, стоя спиной к Зеппу, насмешливо спросил:
— А вы, лейтенант, знаете, о какой диверсии идет речь?
Зепп что-то невнятно забормотал. Гестаповец круто повернулся и посмотрел на Зеппа исподлобья. От этого взгляда на сердце будто камень лег.
— Брички и повозки, отремонтированные в ваших мастерских, на фронте не могут проехать километра, ломаются, рассыпаются. Только на днях, не получив вовремя боеприпасы, два наших полка попали в окружение. Теперь вы понимаете, как велика ваша вина, лейтенант Зепп?
— Понимаю, герр оберштурмбанфюрер, — промямлил Зепп, так и обмякнув, словно его мешком из-за угла стукнули.
— За это бы полагалось содрать с вас погоны…
— Так точно, герр оберштурмбанфюрер. Полагалось бы.
— Даю три дня. Или пеняйте на себя!.. — Туфф сделал пальцем замысловатый жест.
— Разрешите идти?
— Идите.
Когда Зепп открыл двери, сзади раздалось прищелкивание и призывный свист. Он повернулся к Туффу.
— Разрешаю вам самолично застрелить преступников. Не то слишком уж нежная у вас душа, просто голубиная. Не забывайте, Зепп, вы не в церкви, не пасхальную службу совершаете. Вы комендант концлагеря, а не патер.
— Благодарю за доверие, герр оберштурмбанфюрер!
На обратном пути Зепп губы в кровь искусал. «Я еще всем, всем покажу, чего стою. Такое сделаю, что впредь будут волком звать, а про патера навеки забудут…» Разошелся, стукнул в сердцах покалеченной рукой по железяке. Передернулся и скривился.
В лагере он не стал даже ждать, пока машина остановится, распахнул дверцу, выскочил, отрывисто приказал что-то
— Герр обер-лейтенант, пленные выстроены, — доложил помощник.
— Гут! — Он встал, налил из фляги полный стакан водки, выпил, понюхал ломтик колбасы. — Пошли!
«Как начать разговор? Расставить ловушку или…»
— Бандиты, скоты двуногие! — завопил он, как только оказался перед строем. — Блаженствуете здесь у меня, словно в райских кущах, и вот же… — Зепп наобум тыкал стеком пленных и считал: — Один, два, три… девять, десять! Три шага вперед!
Один, два, три… десять! Три шага вперед! Сердце Мифтахова резанула мысль о том, что немцы уже пронюхали про пушки. Как же это могло случиться? Страшно жалко, что поврежденные ими орудия не попадут на фронт! Важно бы выяснить, каким путем дознались. Кто из часовых заметил, или доносчик сработал? Очень бы важно…
Всего отсчитали двадцать пять человек и поставили их лицом к строю. Среди них были Ильгужа и Сережа Логунов. Чего он замышляет? А-а… Понятно. Излюбленный прием фашистов. Или выдадут вожаков, или отправятся на тот свет.
Зепп все еще вопил голосом скрежещуще-хриплым, словно бы идущим из ржавой трубы:
— Бричку испортить или танк взорвать — все равно диверсия. По имперским законам за любой саботаж кара одна — смерть! — Он постучал стеком по фанерной доске, висящей на дверях барака, где большими буквами было написано «Ахтунг», а дальше шло перечисление всего, что запрещается пленным под страхом ужасной кары.
Отлегло от сердца у Мифтахова. Брички или танки. Стало быть, про орудия они еще ничего не знают.
— Ультиматум. Три минуты сроку. Если укажете мне бандита, который подбил вас на преступление, уговорил подпиливать брусья и оси на повозках и бричках, продержу вас голодными трое суток и помилую. Если же вы вздумаете скрыть преступника, вот этих сам пристрелю, а остальным по пятьдесят плетей. — Он отстегнул ручные часы и положил на ладонь.
Стоят пленные, молчат. Их жизнь сейчас в буквальном смысле на ладони долговязого обер-лейтенанта. Зубы стиснуты, губы сжаты. Эти уста теперь не разомкнуть и лезвием топора.