Прощай, Рим!
Шрифт:
После очередного глотка Косой пуще захмелел. Нельзя упускать случая. Пока он совсем не раскис, надо выпытать, почему, однако, его грусть-тоска донимает.
— Так я и не понял, Косой, тебе-то с чего тосковать?
— Умный ты человек, Буйвол, а такой простой вещи не разумеешь. Россию жалко! По мне, советская власть пусть хоть к черту в пекло провалится, но Россию жалко!..
— Так ведь Россия никуда не делась, Косой.
— Не делась, так денется. Последние денечки доживает… — Он вытащил из-за голенища короткого и широкого
— «Правда»?.. Где раздобыл?
— Это уже мое дело. Не перевелись еще на свете добрые люди.
— Можно, я пробегу хоть одним глазком?
— Забирай насовсем. Я до последней буковки прочел. Только смотри, чтобы следов потом не нашли, сам понимаешь, Буйвол, не малое дитя. — Косой подмигнул Леониду и ушел.
— Хлопцы! — обратился Леонид к товарищам, усевшимся поодаль. — «Правда»! Наша «Правда»…
Вмиг около железной печки собралось с полсотни пленных.
— От какого числа?
— Сводка напечатана?
— Читай погромче, нам совсем не слышно!
— Не шумите-ка, хлопцы!
— …«Части Ленинградского фронта после ожесточенных уличных боев оставили колыбель Великой Октябрьской революции город Ленинград и…»
— Ленинград?!
— Немцы, стало быть, правду говорят.
— Да тихо вы, не мешайте! Читай, Колесников.
— …«После оборонительных боев, в которых наши воины героически защищали каждую улицу и каждый дом, наша армия отступила по стратегическим соображениям за Волгу и закрепилась на левом берегу».
— Значит, и Сталинград отдали…
— В таком разе…
— Не галдите. Колесников, выйди-ка вперед.
— …«Отражают атаки противника в предместьях Баку…»
— Баку… Баку… — Было слышно, как кто-то громко всхлипнул.
— Чего замолчал, Колесников? Скажи, а про Москву там ничего нет, что ли?
— Есть… — сказал Леонид едва слышно.
— Так читай же! Как там, цела она?
— Цела-то цела, но…
— Ну, чего ты мямлишь, будто кашу во рту варишь? Погромче читай.
— Написано, что враг круглые сутки бомбит Москву. Массированные налеты.
— А Сталин где? Сталин? Что о нем пишут? — Не видать про Сталина.
— Посмотри-ка внизу, где газета-то напечатана, в Москве или?..
— Сейчас скажу. — Леонид переворачивает газету, смотрит внизу четвертой страницы: — Типография газеты «Волжская правда»… Куйбышев.
— Неужели?
— А чья это газета? Откуда она взялась? Может…
Тем временем в барак влетел Косой, проворно вырвал газету из рук Леонида и сунул в горящую печку.
Зепп стоял в раме дверей, словно бы пригнувшись для прыжка. Раздался грозный окрик:
— Косой!
— Есть! — Косой со всех ног бросился к начальнику.
До появления в бараке обер-лейтенанта кое-кто еще сомневался, что это в самом деле наша «Правда», кое-кто и совсем не верил в подлинность газеты, считал ее геббельсовской уткой. Но перепуганный Косой и
Тогда-то вот и пришло отчаяние, которого так страшился Леонид. Ни тяжелая работа, ни голодный паек, ни даже смертельная болезнь — ничто не могло так придавить людей. Опустились руки у самых стойких, а те, кто по природе своей был нытиком, сникли окончательно. Ишутина, казалось, уже ничем не прошибешь, но и он словно с цепи сорвался, не соображает, что делает, что говорит, того и гляди с кулаками кинется на немцев. А когда товарищи пытаются урезонить его, он и на них набрасывается с похабной руганью. А то и замахнется: уйдите, дескать, не трогайте, не лезьте, теперь, мол, мне небо с овчинку.
Ильгужа тает на глазах. У него отняли единственную его утеху — письма жены. Когда привезли их в Раквере, забрали все до последней пуговицы, сложили в кучу и сожгли. Пеплом развеялись письма Зайнаб, только в сокровенном уголке сердца хранились слова, написанные в порыве искреннего, негасимого чувства. А газета, которую подсунул Косой, словно бы всю душу ему наизнанку вывернула. И от Сталинграда, и от Москвы далеко еще до его родного Урала, но как может Урал жить без Москвы?..
Всю ночку ту не спал, кряхтел и сопел носом Дрожжак. Он в Сталинграде родился, рос, рыбкой шустрой резвясь в могучей Волге, а на СТЗ впервые взял в руки молот… Отдать Сталинград — все равно что сердце живьем вынуть из груди. Утром его перехватили, когда он возился, прилаживая петлю на шею.
Все забылось: болезни, голод, тоска по дому. Пленные присмирели, поменьшели ростом. Лишь одна мысль, одно слово судорогой сводило сердце: «Родина… Неужто так и не хватило сил? Нет… Ведь и за Волгой наша земля. Есть Урал, Сибирь, Средняя Азия…»
Понял Леонид свою ошибку, но поправлять было поздно. Прежде чем читать вслух, следовало, конечно, самому хоть одним глазком, да пробежать газету. Может, это и впрямь не наша, не настоящая «Правда», а подделка геббельсовских брехунов? Может, Косой спектакль тогда разыграл, человек он дошлый, на гадости ума у него хватит. Немцы-то бесятся, рвут и мечут оттого, что мало удается им сыскать среди пленных предателей. Вдобавок они прекрасно видят, что тех, кто идет к ним на службу, трудно и людьми-то назвать — так, отброс один.
Как же добраться до истины насчет Косого и его газеты? Где найти ту самую живую воду, которая могла бы взбодрить товарищей? Раздуть огонь, все еще (Леонид в это верил неколебимо) сохранившийся в их растерзанных сердцах?
В один из таких, самых тягостных дней, когда даже в собственной душе с трудом удавалось высмотреть едва тлеющую искорку надежды, в лагерь пригнали пополнение. Среди новоприбывших был и старший политрук Салих Мифтахов.
4