Прощай, Рим!
Шрифт:
— В самом деле, будет вам толковать про волков, будет! — раскипятился Сережа Логунов. — Посмотрите, пирамиды впереди. Мы едем по древней стране фараонов!
Солдаты раздвигают брезентовый полог и, сощурившись, смотрят вперед — на пирамиды.
— Живые пирамиды…
— Живые тебе!.. Им по пять тысяч лет.
— Все равно живые, — с жаром сказал Сережа. — Они для истории живые. Сколько раз с тех пор разливался Нил, сколько битв прошумело тут, одного фараона сменял другой, падали целые династии, но пирамиды стоят неколебимо.
— Так ведь и войну человек своим умом придумал, — сказал Таращенко. — Значит, разум и творит и разрушает.
Леониду не хочется разговаривать. Жарко. А в кузове под брезентом душно. Солнце палит, не унимается. Вокруг пески. Куда ни глянь, бескрайняя бледно-желтая пустыня. Если смотреть долго, кружится голова, путаются мысли, возникает сомнение в пригодности планеты для людского существования. И лишь высокие деревья, растущие вдоль канала, изредка попадают в поле зрения и напоминают о том, что есть на свете зелень, есть жизнь.
Тем часом Сажин, выглядывавший из-под откинутого полога, вдруг закричал:
— Море!..
Истомленные от зноя путники всколыхнулись и уставились в ту сторону, куда показывал Иван Семенович. И вправду, там волновалось, переливаясь на солнце, синее море, стремительно двигались под тугими парусами лодки, а на берегу приветливо кивали веером листьев пальмы. Кто-то постучал по кабине:
— Эй, камрад, стоп!
Не успела машина остановиться, а парни уже дружно спрыгнули на землю и, на ходу скидывая рубахи, побежали к морю. Посмотрел на них шофер и за бока схватился:
— Ха-ха-ха! Ноу, ноу, не море это. Мираж! Залезайте обратно. Скоро доедем. Всего пятьдесят миль пути.
К закату солнца они добрались до базы, расположенной возле Каира. Воду им дали тепловатую, но все равно пили, пока в животах не потяжелело. Потом наспех поужинали свиной тушенкой и завалились спать. Ночь, а в палатке словно в парной.
— Как-то живут они в эдаком зное?
— Куда ни глянь — песок, песок, песок…
— Чем только они тут кормятся?
— И ночь здесь куда темнее итальянской. Будто в погребе, ни зги не видать.
— А на звезды, на Медведицу погляди. У нас-то она чуть ли не над головой горит, а здесь у самого края неба, не выше дерева…
— Африка, — важно заявляет Сережа, — самый древний и самый знойный континент на земле.
— Откуда ты знаешь? Может, Европа самый древний континент! Не стоял же ты, не глядел, когда Земля наша рождалась. — Это голос Антона. Он не упустит случая подразнить Логунова, знает, что если тот заведется, удержу ему нет.
И сейчас Сережа, будто заслышал горн, вскочил с постели. Сел и начал:
— Современная наука утверждает…
— Господь весь мир в один день сотворил, — прерывает его Мирза-ака.
— Не в один, а в шесть дней. — Петя тоже поднимается и садится. — А на седьмой день созвал строителей, пригласил архангелов, серафимов и прочих придурков и шикарнейший
Все разражаются веселым хохотом. Мирза-ака, возмущенный таким кощунством, плюется: «Тьфу, кяфиры!» — и с головой кутается в простыню.
Как ни жарко, как ни душно, однако усталость берет свое, — палатка потихоньку погружается в глубокий сон. Засыпает и Леонид.
2
…Когда Леонид очнулся, первое, что он услышал, было пенье соловья. Такого голосистого, лихого певца ему никогда еще не случалось слышать: ни в Колесниковской дубраве, ни в Сибири, ни в Оринске… Леонид с усилием разомкнул веки. Что с ним стряслось? Почему это он тут валяется? Вдруг раздался треск автоматов. И он словно бы проснулся. Попытался приподнять голову, но она будто каменная, тяжелая. И гудит безостановочно. Подумаешь, под черепом у него самовар кипит. Нет, это не в голове гудит, это лес расшумелся… После долгих мук ему удается приподняться и сесть. Он проводит ладонью по лицу и, взглянув на залитую кровью руку свою, вдруг понимает все.
…Капитан Хомерики предупредил — без команды не стрелять. Никита Сывороткин испуганно вскрикнул: «Капитан, окружают!..» Командир приказал приготовить гранаты. Леонид обеими руками схватил пулемет и напружился, чтобы броситься вперед — в атаку. Капитан скомандовал: «Гранаты!» — и бросил одну в приближающихся автоматчиков. Снова замахнулся, но вторую кинуть не успел, весь передернулся, развел, как бы удивившись чему-то, руками и упал навзничь. Леонид одним прыжком оказался рядом с капитаном, подхватил гранату и повернулся в сторону противника… Стало быть, граната разорвалась у него в руке. Но почему в таком случае пальцы целы? Или все же он успел кинуть? Словом, как бы это ни случилось, но челюсть вывихнута, зубы раздроблены. Он садится и тут же… снова падает. Всем телом приникает к земле. Не дышит… «Конец! Плен…»
Немцы громко переговаривались, пересмеивались и добивали из автоматов тяжелораненых.
— Ганс!
— В чем дело, Отто?
— Сколько на тот свет отправил.
— Пристрелю одного, и как раз десяток будет. А ты?
— Погоди, не торопись. Я тебя сфотографирую. Для истории.
Леонид приподымает голову. Один из немцев, нацелив автомат, стоит над раненым красноармейцем, другой, отойдя чуть в сторону, меняет пленку.
— Стойте!.. — Леонид и сам не заметил, как вскочил и бросился к ним.
Немцы поначалу даже растерялись, увидев надвигающегося на них исполина с залитым кровью лицом.
— Не стреляйте! Это пленные… Убийцы наставили автоматы на Леонида.
— Цурюк!
Леонид, потеряв последние силы, со всего роста грохнулся оземь. Немцы подбежали ближе. Один ткнул Леонида дулом в живот, а другой раскинул ему руки в стороны, как у распятого Христа.
— Гигант. Рабочий скот. Оставь. Есть приказ — годных к работе не стрелять.
— Нет, стреляйте! Стреляйте!