Прощай, Рим!

Абдуллин Ибрагим Ахметович

Часть 2

СЕМНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ ТЬМЫ

1

— Ой, смотрите-ка, товарищи, смотрите, что это вдруг с морем сделалось? — закричал Сережа Логунов.

И вправду, до сих пор такое ясное, лазурное, невероятно прозрачное Средиземное море прямо-таки на глазах помутнело. Что за диво? Как объяснить это, не знал даже «ходячая энциклопедия» Логунов. Немного спустя из-за края вод всплыли, как

бы в дымке миражной, диковинные дворцы. С каждым мигом четче проступают их очертания — уже можно разглядеть минареты и башни и стены из светло-серого камня.

Загадка разрешилась просто. Впереди был Порт-Саид, а в перемене, происшедшей на море, оказался повинным Нил. Великая река Африки километрах в двадцати-тридцати от Каира разветвляется, будто вилы-двойчатки, и левый рукав ее впадает в Средиземное море у Александрии, а правый — поблизости от Порт-Саида, И в этих местах от речной мутной воды море теряет свой блеск и прозрачность — тускнеет, сереет.

Корабль повернул прямо на Порт-Саид. На воде замелькали сотни черных точек. Это навстречу им из порта приплыли арабы. Они поднимают над водой руки, машут, что-то кричат.

Порт-Саид… Первый порт, куда они заходят, после отбытия из Неаполя. Надолго ли? А дальше каким отправятся они путем?

Друзья столпились около Сережи, который понимает, что от него ждут подробных разъяснений, и стоит с видом учителя, дающего урок первоклассникам. Сейчас он кажется много старше своих лет, брови нахмурены, лоб наморщен.

— Дети, мы сейчас подходим к главному порту Суэцкого канала, соединяющего Средиземное море с Красным. К Порт-Саиду…

Его перебивает Таращенко:

— Мы и без тебя знаем, что не к Одессе. Толком рассказывай. Про город, про канал.

Сережа будто и не слышит его, продолжает невозмутимо:

— Длина канала сто шестьдесят один километр. Ширина: на поверхности сто двадцать — сто сорок, у дна сорок пять — шестьдесят метров. Глубина в фарватере — двенадцать метров. Строился десять лет. Открылся для судоходства в тысяча восемьсот шестьдесят девятом году. На строительстве канала погибло около двадцати тысяч феллахов.

— А почему Порт-Саид называется? — опять вставляет свое слово неугомонный Таращенко.

— Тогда в Египте правил Саид-паша. Человек он был тщеславный и, хотя весь народ молил и просил его назвать город Порт-Таращенко, он остался непреклонен. Предпочел обессмертить собственное имя. Кстати, — говорит Сережа тем же учительским тоном, — еще в стародавние времена, когда в Египте царствовали фараоны, здесь тоже был канал. В восьмом веке багдадский халиф Мансур приказал засыпать его.

— С чего это он?

— Об этом, товарищ Таращенко, ты уж спроси у самого халифа, мне он почему-то не доложил.

Таращенко

не обижается. Стоит себе и смотрит на Сережу с ласковой усмешкой. И вообще не так-то, пожалуй, просто разобидеть и вывести его из равновесия.

— Ну и наградил тебя бог памятью, — говорит он, качая головой.

— А тебя и фигурой, и красивым лицом!

— Память — это самый бесценный дар природы, — говорит Антон, почему-то вдруг загрустив.

— Занятно устроен этот мир, — заявляет, покусывая ногти, Дрожжак. Есть у него такая склонность — вслух поразмышлять.

— Чего занятного нашел?

— Логунов тебе завидует, а ты ему.

В разговор вступает Иван Семенович Сажин:

— Я, мужики, своим темным умишком полагаю…

— А ты себе под черепок электричество проведи, сразу в башке просветлеет.

— Так вот, мужики, темным своим умишком я полагаю, что нет на свете человека, у которого кругом шестнадцать. У одного фигура и лицо, но тут пустовато, — Сажин постучал пальцем по лбу.

— Ого! Камень в огород красавцев!

— Хлопцы, не мешайте-ка человеку. Говори, говори, Аннушка, люблю слушать, как ты философствуешь, — заступается за Сажина балагур и весельчак Петя Ишутин.

— Другой поет, что соловушка, но косит на один глаз.

— Выходит, скуповат он, господь бог?

Таращенко обычно раззадорит людей на спор, сунет, так сказать, палку в муравейник и отойдет. Однако сейчас он не выдержал, пододвинулся ближе:

— Не скуп, а считать умеет. Как в аптеке, граммами отпускает каждому.

— И таким образом изъяны возмещает достоинствами и наоборот, — делает вывод Сережа. — Если бы он дал одним, не считая, и не оставил бы другим ничего, люди бы вечно жили, разделившись на два лагеря. Высшая раса и низшая раса. Рабы и рабовладельцы… Нет, природа создала всех равными.

— А гении? По-твоему, все люди, что ли, рождаются гениальными? Потом портятся?

Сережа, словно бы ожидая помощи, косится на Леонида. Почесывает ногтем большого пальца кончик длинного, тонкого носа. Чувствуется, ищет, как ответить, но не придумает.

— Этого сказать я не могу, но в книгах читал, что человек еще в чреве матери получает все добрые задатки. Если бы потом жизнь не глушила их…

— А Гитлер-то говорит, что человек на свет злодеем рождается, — перебивает все тот же Таращенко.

— А сам-то он каким на свет появился? — спрашивает Дрожжак.

— Бешеным псом. И смерть у него будет собачья! — чуть ли не кричит Петр. — Эх, попал бы он мне в руки!

— Чего бы сделал?

— Делать ничего бы не стал. Посадил бы его в чем мать родила в железную клетку и возил бы из города в город, из деревни в деревню…