Прощай, цирк
Шрифт:
Люди до поздней ночи курсировали между палубой «В», где находились клетки с животными, и банкетным залом, где собрались русские, чтобы проверить слухи, ими же и распущенные. Но слухи были, кажется, всего лишь слухами. Опустилась глубокая ночь, но ничего так и не случилось. Когда все члены цирковой труппы, до того активно пившие водку и распевавшие песни, разошлись по своим помещениям, тайгоны тоже понемногу успокоились.
Отперев дверь в каюту, я увидел брата, спавшего лицом к стене. Я не хотел его будить, поэтому не мог пересказать ему слухи, ходившие по кораблю, — о цирковой труппе и лошади. Я вошел и, тихо притворив дверь, присел рядом с ним. Я смотрел на его сутулую
— Спасибо за то, что вы вернулись, — прошептал я. — Больше ни о чем не беспокойтесь, вам достаточно просто быть рядом. Теперь все нормально. Все нормально.
Я проснулся от влажного дуновения. Ночь была настолько тихой, что пугала меня. Совершенно не чувствовался ход корабля. Казалось, что я плаваю в вакууме. Я поднялся и включил свет. Брата, лежавшего до сих пор рядом со мной, не было видно; дверь каюты была распахнута настежь. Сквозь нее в помещение врывался насыщенной влагой воздух. Потом словно какая-то сила повлекла меня, и я вышел на палубу, где дул прохладный, сырой ветер.
Море скрылось за толстым покрывалом тумана. Туман был настолько густым, что очертания предметов растворялись уже на расстоянии вытянутой руки. В поисках брата я обшарил все уголки корабля, пробираясь на ощупь сквозь белесую хмарь, — но безуспешно. Я не знал, куда он мог еще пойти. Все вокруг тонуло в плотной пелене. Спустившись на палубу «В», я остановился как вкопанный.
В дымке проступили нечеткие контуры западных дверей, и там же показался силуэт лошади, подвешенной на кране. Все четыре ноги ее были связаны, в пасть вставлены удила, она отчаянно мотала головой, не оказывая никакого иного сопротивления, — она явно была еще жива.
Слухи оказались верны. А ведь я считал, что это просто бредовые сплетни. «Неужели они решатся бросить в море живую лошадь?» — не поверил я. Но то, что разворачивалось перед моими глазами, не являлось ни миражом, ни сном, ни иллюзией. Это была реальность.
В тумане сверкнуло показавшееся на мгновенье лезвие ножа. Вслед за этим возникла фигура мужчины. Он посмотрел в мою сторону. В его глазах промелькнуло что-то страшное. Он поднял нож и обрезал веревку. Раздался тихий всплеск. Жадный туман поглотил даже этот звук. Дрессировщики быстро покинули палубу, словно преступники, бегущие с места преступления.
Я не мог поверить тому, что только что произошло. В момент, когда взметнулось лезвие, лошадь, несомненно, была жива. Даже со связанными ногами она могла трясти головой, даже закусив удила, она могла негромко всхрапывать — она была живой. Я бессильно опустился на палубу, словно сломавшись; я не мог шевельнуть даже пальцем. Мне казалось, что стоит сделать малейшее движение, и я тоже исчезну в тумане.
В сознании вспыхнул образ лошади: она скачет по полю с путаными ногами, с уздечкой на красивой голове, срывает траву и неторопливо жует, — это та самая лошадь, чье тело скрылось в глубинах темного моря. Хотя нет, то была уже не лошадь. Это был просто корм, выброшенный в бездонную тьму. Еще не коснувшись воды, она стала куском мяса, плотью, отданной на съедение морским рыбам. Стаи угрей или рыб-саблей приплывут в момент и через секунды оставят от величественного животного лишь обглоданные кости. Они разорвут ей горло, влезут в ее внутренности и разрежут живот, затем, прогрызая дыры в шкуре, снова углубятся в плоть. Да, конечно, она была лишь куском мяса, а теперь ее скелет станет служить прибежищем для водорослей
Молочная пелена начала окутывать и меня. Частицы тумана одна за другой проникали глубоко в мое тело, во все его органы: сердце, печень, — туман потек по моим венам. Каждую клетку моего существа методично пожирала неизбывная печаль, и она была более страшной, чем сама смерть. Я с трудом заставил себя оторваться от пола и принялся медленно подниматься по ступеням. Но, сделав несколько шагов, я снова остановился как вкопанный.
Я увидел брата. Раздирая непроглядную хмарь, он взбирался на перила лестницы, ведущей на палубу «В». Секунду спустя он уже стоял, с трудом удерживая равновесие. Я не мог заставить себя произнести ни звука, я не мог хоть как-то помешать ему.
— Стойте! Не делайте этого!
Я давился словами, но голос отказал мне. Казалось, что туман забил мое горло. Брат выпрямился и раскрыл руки в стороны. На мгновенье, обернувшись, он посмотрел в мою сторону. Но только на мгновенье. После этого он полетел прямо в туман.
Он летел, широко разведя ноги и руки, как раскрывает свои крылья взлетающая птица, а потом исчез. И там, где он стоял еще миг назад, осталась лишь плотная белая завеса.
Двор был страшно замусорен; было видно, что в доме давно никто не живет. Я подозревал, что пустой дом скоро разрушат, а на его месте выстроят что-нибудь другое. Комната, в которой всегда звучал смех брата, стала прибежищем для мышей и насекомых, а поле, где он выращивал овощи и зелень, превратилось в свалку.
Это был уже не дом, а развалины, которые все покинули. Если дом — это сердце, то мое лежало в руинах, и к этим руинам я вернулся совсем один. Клочки полиэтиленовой пленки, зацепившиеся за каркас, который остался от разобранных клеток для уток, развевались на ветру, и тем усиливали впечатление полного запустения. Стоя под лагерстремией, я смотрел на дом, превратившийся в развалины. Я с грустью подумал, что и этот дом, и клетки для уток, и знакомые с детства деревья теперь навсегда исчезнут из моей жизни.
Там и сям сквозь щели пробивалась сорная трава. Я подивился ее яростной жизненной силе, мне даже стало не по себе. Оставшись один, я по-прежнему ел, пил, дышал, хотя все мои родные умерли. Прошло не так много времени с тех пор, как я провел последний похоронный обряд — на этот раз без тела, — но я решил покинуть это место и жить свободно. С одной стороны, я обещал самому себе, что никогда больше не выйду в море, а с другой — я тосковал по нему и не мог больше находиться в этом доме.
Продажа жилья вместе с землей оказалась не слишком трудным делом. Начиная с того момента, как в деревне Поксагоре возвели жилой комплекс, эту территорию страстно желали получить местные брокеры, поэтому я сумел выручить очень неплохие деньги. Среди домашней утвари не было ничего такого, что я мог бы забрать с собой или продать. Если бы не прах матери, я никогда не вернулся бы сюда.
Я сидел возле лагерстремии и курил. Мне в глаза бросилась старая выцветшая эмалированная чаша, валявшаяся рядом с деревом. Видимо, она лежала там давно, потому что уже наполовину ушла в землю. Наверное, в течение года в нее набиралась вода, опадали увядшие цветы и листья, ее прихватывал мороз и согревало солнышко. И все эти тщательно хранимые в чашке сокровища вместо меня охраняли пустой дом, мать, спящую под лагерстремией.
Я осмотрел предметы внутри эмалированной чаши. Там лежали комочки земли, листья лагерстремии, утиные перья, порванная бельевая веревка. Я внимательно изучал их, перебирая один за другим, наморщив лоб, словно пытался разгадать какой-то тайный шифр. Очертания вещей почему-то расплывались, а в воде начал проступать образ девушки. Окунув в воду палец, я разрушил хрупкую картинку, а потом так и сидел — непрерывно размешивая воду.