Прощание
Шрифт:
– Насчет будущего, вот что точно тебя успокоит, мой друг: таро!
– Таро! Где ты их взял? У нас их просто не достать, моя мать постоянно на это жалуется.
– По неизвестной мне причине эта колода отказалась сгорать в обсерватории. Давай, сегодня исторический день. Вытяни карту!
– Ты сам уже тянул?
– Нет, – солгал Тибо, только что вытащивший «Башню», символ окончательного падения, предшествующего обновлению.
Гийом колебался, но все же вытащил карту левой рукой, как советовала мать – от сердца. Он сильно сомневался, что король сможет ее истолковать, но решил сделать ему приятное. Не глядя он протянул ее Тибо, рубашкой
– Ну, что там?
– Там… хм-м. Карта будущего супруга: мужчина, который сам лезет в петлю, – сказал Тибо нарочито веселым тоном.
– И что за карта?
– Повешенный.
Гийом отпрянул на шаг. Он ни капли не верил в эти глупости, однако такая карта, в таком кабинете, в такое правление и в такой день поразила его. Это была единственная карта в колоде, о которой он что-то знал. А именно: что она не оставляла надежды. Другие карты предполагали развитие ситуации; «Повешенный» означал тупик.
Тибо поспешно швырнул карты в первый попавшийся ящик и задвинул его бедром.
– Ну ладно! Лебель. Кажется, теперь я знаю достаточно. По крайней мере, чтобы тебя нанять. Давай лучше о другом. У меня есть тебе подарок. Полезная вещь для женатого человека.
Он достал откуда-то плоский сверток, обернутый жесткой холстиной и перевязанный толстой веревкой. Гийом немного расслабился. Холстина с веревкой так и пахли морем, и он с наслаждением и тоской развязал чудесный кинжальный узел. Подарок поразил его: это была астрономическая астролябия.
До крушения в Гиблой бухте у него самого была астролябия, только морская: расхожий, простой прибор, приспособленный для нужд плавания. То, что он держал в руках теперь, было устройством совсем иного рода. Сверкающие медные диски с гравировкой были особым образом нанизаны друг на друга, объединяя точную науку с тончайшим искусством и открывая бесконечные возможности. Гийом осторожно повернул диски и прослезился.
– Узнаешь ее, капитан? Я всюду брал ее с собой, на каждой стоянке.
– Да, но я думал, она утонула вместе со всем.
– А вот и нет. Гляди.
Тибо поднял красивый стул черного дерева и, перевернув, показал выступы под сиденьем, за которыми обычно хранил астролябию.
– Все это время она тайно была здесь. Мне казалось, будто она приносит мне удачу. У всех нас, думаю, есть свои предрассудки. Спасая стул, ты спас и ее. Так что она переходит тебе по праву. Да и ты ведь скучаешь по морю, Гийом. Томишься на суше из верности, женишься по любви, но моря тебе не хватает, я же знаю. Так что дарю тебе этот прибор, чтобы проще было ориентироваться на твердой земле, где твоя морская астролябия никак не выручит.
– Спасибо, – проговорил капитан сдавленным голосом.
Но Тибо не позволил себе раскисать. Он бодро хлопнул Гийома по плечу.
– К слову о приборах, который час?
– Иными словами, ты просишь назад часы?
– Они еще у тебя?
– Вот тут.
Гийом похлопал по большому карману.
– И все еще не ходят? Знал бы ты, как Манфред на меня злится!
– Все не было времени с ними разобраться…
– Ты прав, времени не было. Но лучшие дни еще настанут, Гийом, уж поверь. Когда-нибудь мы все отдохнем.
Внезапно явились живые часы (Бенуа), объявив, что пришло время проследовать в часовню.
52
Капитан
В набитой до отказа часовне между букетиками чабреца и венками из папоротника витал фимиам. Круглый витраж-роза отбрасывал цветные блики на резные своды, мозаичный пол и клинки стражи. Рядом с королем восседала королева, прекрасная своей экзотической красотой: с сине-фиолетовыми анемонами в туго убранных волнистых волосах. Подобные ее прически уже случайно породили моду, и в установившейся тишине дамы сосредоточенно сравнивали собственные цветочные подражания.
Но капитан Лебель ни о чем таком не думал. Будучи человеком застенчивым, он нервничал чрезвычайно. При взгляде на толпу зрителей все в нем переворачивалось, пышно украшенная церковь никак не сочеталась с его таким личным чувством к Элизабет. Вдобавок он боролся с неотвязным гнетущим впечатлением, что перед ним много враждебных лиц. Гийом ловил на себе насмешливые взгляды Филиппа. Старался не встречаться глазами с Инферналем, чей исторический заем стал ему пропуском: банкир кометой проносился от скамьи к скамье, то пожимая, то целуя руки. Инферналь знался со всеми, потому что все были ему должны, даже банкиры. Выбитый из колеи, Гийом нащупывал сквозь ткань кителя астролябию. Казалось, что он держится за сердце, но он держался за небо.
Чтобы как-то его отвлечь, Тибо изящно наклонился в его сторону и шепнул:
– Однако, мой друг, вы вспотели.
В тот же миг на пороге часовни появилась Элизабет. Ее, всю залитую солнцем, вел под руку отец, и она улыбалась под фатой. На этот раз Гийом и правда приложил руку к сердцу. Достоин ли он этой удивительной женщины, поэзии во плоти, родственной души? Быть достойным Элизабет – он будет стремиться к этому денно и нощно. Она остановилась рядом с ним: там, где отныне должна будет провести всю жизнь. Он улыбнулся ей в ответ, и все его тревоги рассеялись. Существовала лишь она, солнце, прошедшее с ним к алтарю, запах ладана и чабреца и открывавшийся перед ними очарованный мир.
Священник был бесподобен. Тибо, часто умирая в таких случаях от скуки, заранее снабдил его пикантными подробностями, которые тот смог ввернуть между положенными словами. Собравшимся было отчего улыбнуться и отчего растрогаться. Когда настало время обменяться кольцами, вперед вышли, неся по шкатулке, король с королевой, и по церкви прокатился удивленный шепот. Они? Свидетели? Воистину, эта пара ломает традиции как только может.
Гийом взял у Тибо кольцо и тут же его выронил. Оба наклонились за ним, стукнулись лбами, и оно укатилось дальше, к ботинкам священника, так что Тибо ринулся следом чуть ли не на коленях. Только он поймал кольцо, как Гийом, тоже на корточках, схватил его за руку: это была их последняя возможность поговорить.