Прощание
Шрифт:
— Не обижайся, но для меня все это звучит немного путано.
— Так оно и есть, —и больше чем немного. Очевидно, никто — кроме Симоны — не знает, работала ли она во время войны на Сопротивление или нет. Возможно, что все это был лишь театр, возможно также, что наша военная контрразведка принимала ее театр за чистую монету, а ее земляки воспринимали это так же.
— Ты что же, не спрашивал ее?
— Спрашивал? Я выпытывалэто
— И?
— Никаких «и». Каждый раз жалюзи опускались.
— Смешное существование, — бормочет старик.
— Это говоришь ты. Но не пора ли нам наконец поспать?
— Да, сейчас. Подожди-ка. В моей бутылке виски еще кое-что осталось. А теперь быстро скажи мне, что она сейчас делает. Она снова вышла замуж, сказал ты. Что делает ее муж?
— Он — астматик.
— Тоже — профессия, — говорит старик. — Это все?
— Ну да, ну она таскает его за собой. Когда-то он хотел заочно стать преподавателем истории.
— Француз или американец?
— Американец.
— Как она на него вышла?
— Он сын ее мачехи.
Старик, сбитый с толку, поднимает веки.
— Это звучит как анекдот, но это действительно так. Симона одновременно является теткой, — ах, ерунда, — кузиной своего мужа — нет! тоже неверно. Еще раз сначала: Симона является одновременно сводной сестрой своего мужа, ее мачеха — одновременно ее тещей и ее отец является одновременно ее свёкром.
— Ты, наверно, выпил слишком много виски и теперь разыгрываешь меня?
— Ни в коем случае! Это было так: ее отец — такой вот папочка из секретной службы, ты таких, очевидно, знаешь, — не терял времени на профессиональные дела, он охотнее обслуживал дамочек, особенно состоятельных американских вдов. Он нашел одну с сыном примерно тридцати лет, женился на этой богатой вдове, а его дочь Симона вышла замуж за ее многообещающего сына.
— Тут без логарифмической линейки не обойтись! — сетует старик и спрашивает нормальным голосом: — Ты еще поддерживаешь контакты с Симоной?
— Спорадически.
— И что она делает теперь?
— Магазины игрушек, я тебе уже говорил, затем недвижимость, антиквариат, гостиничный менеджмент, всего и не перечислишь. Города она также меняет постоянно.
И тут я замечаю, как я ослабляю контроль над своей злостью к пытаюсь смягчить ток:
— Возможно, мне следовало бы смотреть на это так: Симона — дитя войны. Ее юность была чем угодно, но только не нормальной. Я бы сказал, что она меченная войной. Такими, в сущности, являемся все мы — меченые, сломанные — или как там еще. — Старик согласно кивает, а я продолжаю говорить: — И вот наше короткое счастливое существование довольно быстро превратилось в ад, потому что везде проглядывали обман и ложь и даже твердой почвы под ногами больше не
— Нда… — говорит старик, в то время когда мы маленькими глотками допиваем остатки виски, а затем он еще раз говорит: — Нда, ну а теперь наверно пора спать. Ты, правда, можешь поспать завтра, нет, сегодня, в самолете.
— А тебе не нужно будет принимать гостей.
«Трапеза перед казнью», думаю я, усаживаясь в столовой за привычный стол, за которым сидят старик и шеф. Что за бредовая идея покинуть корабль. В одиночку через Африку! Что я потерял среди негров?
Так как старик слегка озабоченно смотрит на меня со стороны, то я говорю:
— Надеюсь, со мной не случится такое, что я опять заговорю о «неграх». Сразу же после войны со мной произошел неприятный случай, когда в одной берлинской галерее черный музыкант великолепно играл «рег», и, когда он сделал паузу, я спросил: «Почему негр не играет?» Я получил нахлобучку от хозяйки галереи: «Нельзя говорить „негр“!» — набросилась она на меня. Тогда я повторил: «Почему не играет господиннегр?»
— Это же отдельная раса, — говорит шеф. — Ведь говорят же индеец об индейце — или нет?
— В наши дни, — добродушно говорит старик, — вероятно, корректнее будет говорить «господин индеец»… Ты все свои вещи собрал? — спрашивает он меня теперь уже чуть ли не в третий раз.
— Да, совсем небольшой багаж. Могу ли я то, что я не в состоянии взять с собой, оставить в моей каюте?
— Я сейчас же распоряжусь, чтобы ее закрыли, а потом все отошлю тебе домой.
Я еще раз обхожу всех по очереди и прощаюсь, спускаюсь также к китайцам, которым я все же, несмотря на то, что старик сказал, что они не ждут никакой благодарности, сунул в руки по банкноте, — многочисленные поклоны, много добрых пожеланий. Они мне пригодятся.
Когда старик видит, как я бегаю по палубе, он говорит:
— У тебя еще есть время. Сейчас стюард, делает, вероятно, последние приготовления, мы еще можем выпить у меня чаю.
— Хорошая идея!
В то время, когда мы потягиваем наш чай с ромом, я собираюсь с духом и говорю:
— Я рассказал тебе почти все о моей жизни, но я не слышал от тебя, как шли твои дела дальше в Южной Америке. Не мог бы ты все же — пусть быстро — рассказать об этом?
— Могу. Да и рассказывать-то почти нечего, — говорит старик, но сразу же замолкает.
— Под конец ты получил патент «капитана дальнего плавания», — помогаю я ему. — А потом ты перешел к Круппу?
— Нет, не сразу к Круппу. Я нанялся на один корабль такого же типа, как и у моего тестя.