Прощаль
Шрифт:
— Сколько вам лет?
— Увы, мне уже семнадцать!
Златомрежев грустно улыбнулся:
— Подумать только — какие лета! Я чувствую — вы добрый юноша, искренний. Я мог бы поговорить с епископом, чтобы он рекомендовал вас в духовное училище.
Ваня сказал:
— Я хотел как-то по-иному повернуть свою жизнь к лучшему.
— Что же! Можно пойти ко мне в храм псаломщиком.
— Я имел ввиду не это. Значит, вы стремление мое попроситься на фронт — не одобряете?
— Вы такой добрый, нежный юноша. А сейчас идёт такая непонятная война, что и генералы от огорчения
Знаете, есть идея. Был в Томске такой князь по фамилии Долгоруков. У него остался сынок, с матушкой которого я знаком. Володя по годам близок с вами. Сейчас они на даче в Заварзино. Кедры, ключи целебные. Я дам вам письмо к Долгоруковой. Вас примут на лето. Отдохните в эту летнюю пору, парного молочка попейте. Нужно отойти от страданий, оттаять душой.
Коля сказал:
— Я бы поехал. Но то, что у меня в подкладке пиджака зашито двести тысяч, меня с ума сведет. Тогда уж я попаду на психу точно по назначению. Я ведь так и спал эти три ночи, не снимая пиджак. Вернее, не спал, а только дремал. У меня никогда не было таких денег. Возьмите, ради бога, их у меня на сохранение. Мне и расписки не надо! — при последних словах Коля покраснел.
Отец Николай улыбнулся:
— За доверие ко мне, божьему слуге, спасибо. Но боюсь, что ваши деньги в одночасье превратятся в бесполезную кучу бумаги. Время такое смутное. Я слышал, что новое правительство собирается выпустить другие, новые деньги. Купцы нынче бумажные деньги и в руки не берут. Только серебро и золото. У вас-то бумажные купюры.
— Что же делать, сдать в банк?
— Не поможет. Чтобы спасти бумажки, надо купить ценную вещь. Кольца золотые или еще что.
— Но я не сумею. Я и цен не знаю. Не поможете ли вы мне?
— Священнику этим заниматься не полагается. Но отдайте ваши деньги моему прихожанину купцу Степану Туглакову. Он простой, но честный человек, по моей просьбе сделает всё бескорыстно.
В то время, когда Коля беседовал с настоятелем храма, к церковной ограде со страшным треском и дымом подкатил на двухколесном самокате «Фильдебранд» человек в кожаном костюме. На ногах у него были кожаные краги, руки были в черных перчатках. Шлем и телескопические очки придавали ему вид неземного существа. Приделать бы ему хвост — ни дать, ни взять сатана, явившийся из ада.
— Ну, — сказал он Федьке, — сколько намолотил?
Федька протянул циклисту, завязанные в грязный носовой платок, деньги.
— Или половину затырил, или спишь тут целый день на солнцепеке! — сердито сказал самокатчик-циклист, — смотри! Ты наши законы знаешь!
Адская машина заурчала, задёргалась, громко выстрелила, и выпустила при этом из зада вонючую струю дыма. Аспид умчался.
— Кто это был? — спросил, вышедший из калитки, Коля Зимний.
— Да так, чудак один, — нехотя ответил Федька.
26. НОЧЬ АБСОЛЮТНОЙ СВОБОДЫ
Удивительная жизнь началась в Томске. Про такую жизнь в народе обычно говорят: «Хоть есть нечего, зато жить весело». У пристани валялись калеки, бездомные, по ним толпами путешествовали вши. Оравы полуголых ребятишек, по которым
Неслыханные вольности позволяли себе газеты, которых становилось всё больше и больше. Они не стеснялись, пользовались такими странными заголовками: «За мои мильёны — снимите панталоны!», «Бандит-приведение на Обрубе», «Пароход! Поцелуй меня в задний проход!»
В книжных магазинах появились романы о похождениях Григория Распутина, а также пикантная книжечка неизвестного автора о кругосветном путешествии балерины Матильды Кшесинской в кортеже наследника престола, переодетой пажом, и прозывавшейся Юрием Ордынским. Там было много откровенных сцен. И всем хотелось узнать как в юности развлекался бывший царь-государь. В тех же магазинах можно было купить и книги немецкого экономиста Карла Маркса, ранее запрещенные цензурой.
В театрах чего только не показывали, и фараонов с обнаженными наложницами, и даже слона, который влюбился в куртизанку и вступает с ней в связь! Ресторан Альказар на Бульварной, оформили в виде Толедской башни замка Карла Пятого. И танцуют там фламенко, гремя кастаньетами, натуральные испанские цыгане. Как они попали в Томск? Вы не знаете?
Приехала в город некая труппа Эрнова. По рекламным тумбам распластались афиши: «Бесстыдница», «Ночь новобрачных», Тайна спальни хорошенькой женщины», «Не ходи же ты раздетая!»
У каждого были свои заботы. В один душный и прекрасный от запахов цветов и трав поздний вечер, когда в омутах Ушайки тяжело всплескивали свинцовые таймени, купец третьей гильдии Степан Туглаков бежал по Миллионной улице с огромным рулоном на горбу. Издали казалось, что мужик тащит бревно. Притормозив возле Туглакова на своём моторе, Иван Васильевич Смирнов спросил:
— Ты что же, Стёпка, по ночам бревна таскаешь?
— Не! — поставив рулон на попа, и отирая со лба пот, — ответствовал Туглаков, — в общественном собрании был. Там они зачем-то у самого потолка рояль подвесили. Я всё боялся, что роялина эта сорвётся и на голову мне упадёт. И я там картину купил у этого, как его? Из Москвы приехал, новомодный такой мазила. Забыл как он называется. Выставку в общественном собрании сделал.
— Художник что ли?
— Художник, но как-то чудно называется. Как? Фу… фу… фуфырист!
— Футурист! — поправил Смирнов, — и зачем тебе его картина? Наверняка гадость какая-нибудь.
Ничо не гадость. «Прощаль» называется.
— Про-ща-аль? А кто с кем прощается, а ну покажи!
— Так ведь грязно, развернешь картину, да запачкаешь, а ей цены нету.
— А ты на сиденья в моей машине рулон клади, и разворачивай потихоньку.
Туглаков, сопя, положил рулон в машину и стал осторожно отворачивать край картины, Смирнов надел очки и смотрел. В загадочном свете луны показался огромный глаз, висевший на зелёненькой ветке березы, из глаза капали крупные хрустальные слёзы. Внизу была птичка, привязанная за ножку то ли проволокой то ли веревкой к фонарному столбу, она рвалась к глазу, очевидно желая клюнуть его. Всё это было страшно и непонятно.