Пророк
Шрифт:
– Знаешь, я всегда думала, что именно так и поступаю. Джон попытался закрыть тему.
– Ладно, не бери в голову. Что было, то было. Но Лесли не успокоилась.
– Но это не все... Не знаю, как сказать. Я не возражаю против того, чтобы быть пехотинцем, солдатом на поле боя... Но, похоже, все мы, даже генералы, находимся во власти некой силы.
– Она напряженно размышляла, пытаясь подобрать слова для того, чтобы выразить свою мысль.
– Очень трудно четко сформулировать суть дела, но... у меня такое ощущение, словно все мы, сами того не зная, оказались в брюхе огромного чудовища и теперь думаем, что
Джон просто пожал плечами.
– М-м... Пожалуй, в некотором смысле такова вся жизнь.
– Да, наверное. Ладно, не буду больше отрывать тебя. Спасибо, что уделил мне время.
– И тебе спасибо.
Она вернулась к своему столу, к работе.
Телефон Джона зазвонил.
– Джон Баррет.
– Джон, это Бен. Зайди ко мне в офис на минутку.
Что ж... Джон не особо удивился. Бен Оливер, директор программы новостей, вызывал его для разговора. По пути в офис Бена Джон прошел мимо той маленькой карикатуры, прилепленной к фанерной стенке между отделом и студией -той самой, с изображением служащего за вычетом седалищных ягодичных мышц. Он начал размышлять о том, каково будет вести программу новостей стоя.
Кабинет Бена находился в дальнем конце отдела, сразу за столом синоптика, рядом с офисом Тины Льюис. Кабинет итак был небольшим, а Бен обычно настолько загромождал его книгами, бумагами и разными памятными вещами и подарками огромная цветная фотография вертолета Шестого канала являлась одним из самых дорогих сокровищ, - что он казался совсем уж маленьким, больше похожим на пещеру или... логово льва?.. чем на офис.
Бен ждал его.
– Закрой дверь и сядь.
– Он говорил голосом старого, усталого радиокомментатора - низким и звучным, мрачным и слегка вибрирующим.
Джон закрыл дверь. Это означало, что рассчитывать на непринужденную беседу о том о сем не приходится.
Бен был хладнокровным, привыкшим идти напролом человеком, но его резкие манеры снискали ему репутацию горячей головы. Отсюда и карикатура на стене. Худой, с изможденным лицом, отмеченным печатью постоянных забот и волнений, он почти все время жевал резинку, поскольку пытался бросить курить трубку.
Как только щелкнул язычок замка, Бен начал разговор; он сидел, откинувшись на спинку кресла, держа в зубах карандаш, словно вожделенную трубку, и глядел не на Джона, а на стену напротив.
– Мне звонил Кадзу, Харли Кадзу, президент Лиги защиты прав гомосексуалистов. Он хотел поговорить с тобой, но я сказал ему, что он обратился по верному адресу, то есть к директору программы, и что мне важнее, чем кому бы то ни было, знать о его претензиях, и что я от его лица выскажу все претензии в самых недвусмысленных выражениях ответственным лицам, что я обо всем позабочусь, образумлю тебя и отгрызу твою драгоценную задницу к черту.
Джона было нелегко испугать.
– Что я могу сказать, Бен? Мы ошиблись, вот и все. Извините.
Теперь Бен развернулся вместе с креслом и посмотрел на Джона.
– Кроме того, мне звонили из католической церкви. Они пригласили нас приехать и снять картины произведенного в церкви разгрома, пока они все не убрали, поскольку мы, похоже, не заметили этого в первый раз. Они приглашали довольно настойчиво.
Джон никак не прокомментировал это.
Бен продолжал:
– Я спросил Кадзу, действительно ли у него было триста сексуальных контактов в прошлом году, и если не триста, то сколько, - и он повесил трубку.
– Бен увидел вопросительный взгляд Джона и сказал: - Мы же дали такую информацию; я хотел получить от него официальный ответ для телезрителей.
– Бен снова развернулся с креслом к столу и спокойно усмехнулся.
– У него их было великое множество, это нам известно. Один из его любовников в настоящее время работает у нас в бухгалтерии. Но давай вернемся к повестке дня. Я разговаривал с Рашем...
– О Боже...
Бен взглянул на Джона в упор.
– Послушай, Раш ни в чем не винит тебя. Да, парень всегда кипятится, если ты допускаешь промашки в его программе, и даже если он считает, что ты прав, он никогда не скажет тебе об этом прямо. Но он знает о реальном положении дел, знает, о чем мы умолчали, и я сказал ему то, что собираюсь сказать тебе: ты был прав в своей оплошности. Пусть твой вопрос не имел смысла. На сей раз я принял огонь на себя, так что ты мой должник, но ты был прав. Мы осветили события не лучшим образом. Мы не были честны ни с одной, ни с другой стороной.
Но теперь, когда я потрепал тебя по холке, я собираюсь надрать тебе задницу. Уравновесим таким образом приятное и неприятное. Я хочу предупредить тебя: следи за собой и будь поосторожнее. "Новости" - понятие, которым все мы играем, и все мы это знаем. У нас есть известная свобода действий, Баррет, в известных пределах. Мы можем выбирать, что видеть и о чем говорить, и никто из нас не хочет неприятностей больше, чем может выдержать наш воз. В интимную, сексуальную жизнь людей мы не лезем. Это касается только самого Кадзу и его сексуальных партнеров. О нарушении закона, об актах вандализма, о насилии и порче частной собственности мы можем говорить, - но с открытыми глазами, чтобы не подставить себя под удар сзади.
– Значит, вы не собираетесь посылать оператора на съемку в церковь? спросил Джон.
Бел отрицательно покачал головой.
– Нам следовало бы сделать это, но сейчас мы просто должны дать страстям улечься. Возможно, в следующий раз. Поезд ушел - это уже не новости. Но я велел Эрике поискать какой-нибудь приятный сюжет о католической церкви, и, кажется, она уже нашла приятный сюжет о гомосексуалистах - что-то о хоре гомосексуалистов, переводящем собранные средства в фонд борьбы со СПИДом. Таким образом мы сделаем доброе дело во искупление своих ошибок и, надеюсь, сохраним здесь объективность.
– Звучит неплохо.
– Тогда у меня все. Джон встал с кресла.
– Да, еще одно, - сказал Бен.
– Я не люблю разговаривать с типами вроде Харли Кадзу. Поэтому если ты снова вдруг брякнешь что-нибудь и не уладишь недоразумение первым, разговаривать с ними будешь сам.
Джон улыбнулся.
– Договорились.
– Во всем остальном ты работаешь отлично.
– Спасибо.
Карл приготовил холст. Он решил начать карандашом, просто набросать эскиз портрета. Он знал, что персонаж будет жить своей жизнью, стремительно меняться, и, значит, ему предстоит сделать множество попыток истолковать, поймать и запечатлеть лицо и сокрытую за ним душу.