Пронзающие небо
Шрифт:
Ярослав закричала:
— Дядя ямщик, дядя ямщик, он на крыше, слышите, на крыше за вашей спиной!
Раздались проклятья ямщика и сразу же следом за ними несколько ударов, потом хриплый крик быстро перешедший в предсмертный стон. Оля вскрикнула, Жар ощетинился и завыл.
Вновь раздался свист кнута и новый голос: очень высокий и сильный, такой сильный, что даже в ушах заложило закричал:
— Ну теперь стойте! Разворачивай! — прозвенел в воздухе кнут, потом еще и еще раз, — В лес давай, в лес!
Ярослав, едва сдерживая слёзы, посмотрел в окошечко: во тьме мелькали какие-то контуры, слышалось гиканье, свисты и крики. Сани сворачивали с дороге в темный лес.
— Теперь мы во власти разбойников, — проговорил Ярослав
ГЛАВА 7
"ЗВЕЗДЫ НА ПЛАТОЧКЕ"
Из двадцати воинов посланных Ильей в охрану повозки уцелело лишь двое — они прорвались среди разбойников (и показалось им в тёмном, хаотичном движении бури, что этих разбойников великое множество, многие сотни, целая армия, что, конечно же не соответствовало истине). Итак, эти двое вырвались и их не преследовали…
Спустя минуту или две буря столь же стремительно как и началась, подошла к своему завершению — словно бы и была послана для того только, чтобы скрыть в своей плоти тёмное деяние разбойников. И после ужасающего грохота нахлынула звенящая тишь — утомлённая ветром, занесённая громадными сугробами природа тут же словно в забытьё погрузилась: ничто не двигалось, ничто не светило — небо было завешено низким, недвижимым куполом туч.
Когда всадники, кони которых уже хрипели от усталости, ворвались в город, то не было видно ни одного огонька — все ставни закрыты; и, казалось, что Дубград вымер…
Но вот ворота тюрьмы — не спешиваясь, оба что было сил забили кулаками и рукоятями клинков в закрытые створки — никакого ответа. Вдруг — сбоку какое-то движенье; тогда всадники, нервы которых итак были напряжены до предела, вскинули клинки, замахнулись — и тут же вырвалось счастливое:
— Дубрав!
Да — это был Старец, и они знали его потому что были выходцами из деревни, и в детстве он вылечил их от какой-то болезни. И он сразу же спросил:
— Алёша и Ольга, а ещё — Ярослав…
Он даже не успел закончить вопрос, как они наперебой, стремительно заговорил, что да, мол — конечно знают, рассказали о поручении Ильи-воеводы, о том, как мчались сквозь бурю, как напали на них разбойники, как одного за другим перебили всех их товарищей — как завернули повозку к лес, и это было последнее, что они могли рассказать об Алёше и Ольге — разве что ещё: показалось им, будто из повозки раздавались вопли раненных — хотя этого они и не могли утверждать в точности, так как ветерило тогда итак израненным чудищем надрывался. Конечно, подобные вести не могли успокоить Дубраву, и, когда наконец были разгребены наметённые к воротам сугробы, то он как мог спешно, но всё же покачиваясь от усталости, устремился в это здание — разыскивать должностных лиц, настаивать на том, чтобы немедленно была собрана дружина для похода к разбойничьему городку.
Вой бури смолкал, а повозка подпрыгивала на лесных корягах, несколько раз ветви деревьев шурша терлись о ее бока. Но вот она резко остановилась и уже знакомый, необычайной силы голос скомандовал:
— Лошадей распрягать и в стойло!
— Затем в двери заскрежетал ключ… Видно, в замочную скважину набилось снега — потому не могли открыть — слышался гул грубых, встревоженных голосов.
Алёша стремительно оглянулся на какое-то движение, и увидел, что Ярослав, который всё это время пытался вырвать из судорожно сжатых пальцев Свиста кинжал, наконец смог завладеть этим густо залепленным горячей ещё кровью орудием — он попытался скрыть страх, отвращение; даже и улыбнулся, пробормотал:
— Не бойтесь — я вас в обиду не дам.
Алёша бросился к нему, вырвал кинжал, и отбросил его к дальней стенке — кинжал лезвием погрузился в дубовую обшивку, задрожал. Ярослав глядел на Алёшу с изумлением, а тот напирал на него странным голосом, в котором причудливо перемешались и шёпот
— Не смей геройствовать! Слышишь ты?!.. Я тебе приказываю!.. Не смей!.. Один на всю армию разбойников — да?!
— Ах, так? — глаза Ярослава презрительно сощурились. — Трусишь значит, да?!.. Трусишь?!.. Эх ты!
Мальчик попытался прорваться за кинжалом, но Алёша смог его сдержать (хоть это и стоило ему не малых трудов). Ярослав чуть не плакал и от обиды, и от злобы:
— Вот ты какой!.. А я тебе ещё раковину подарил, тайной свой поделился!.. Трус ты, трус!.. Трус! Трус!..
Тут наконец разобрались с замком — дверь резко распахнулась и вместе со снежинками ворвался разбойник. В руке он сжимал длинный загнутый кинжал. Острый взгляд его больших черных глаз промчался по всей повозке, по ребятам промелькнул — и буквально впился в посиневшее, тёмно-кровавым морем окружённое тело Свиста. Какой же невыносимой, пронзительной, тоскующей болью полыхнули тогда эти чёрные глаза — какая мука великая, какое сильное, буре подобное чувство!.. Изумились ребята — почему это буря смолкла, не надрывается больше, вместе с этими очами….
За открытой дверью толпились разбойники, врывался суетливо мечущийся свет факелов, тревожный гул голосов волнами шумел, но вот, вместе с последним вскриком голоса все смолкли, и наступила мертвенная тишь. Вот показалась голова какого-то древнего, седобородого деда, худющего, похожего скорее на козла, а не на разбойника:
— Ну что, Соловушко — порешили, стало быть Свиста нашего, ась?
У Ярослава аж глаза округлились! Мальчик позабыл и о гневе своём и о жажде куда-либо бежать. Вот уж чудо так чудо — видеть перед собой легендарного разбойника, про которого уж столь сказов сложили, что разве что государь Иван — Кощея победитель, мог бы его в этом перегнать (правда, в отличии от Ивана, про Соловья рассказывали исключительно дурные истории). Старик проговорил свой вопрос, и после этого прошло с полминуты (и это были тяжелейшие мгновенья), пока Соловей сидел и дрожал, словно бы сдавливаемый под тяжестью этого вопроса, а потом резко обернулся — и в его чернейших, люто пылающих очах не было и следа слёз — грянул его голос, и был он настолько силён, что ребятам подумалось, что его должны были бы слышать и в Дубграде и в родной Берёзовке, и вообще — на всём белом свете не могло бы остаться такого уголка, куда бы ни проник этот голос:
— Кто это сделал?.. Кто убил?..
Как раз в это время застонал избитый Свистом охранник, и взгляд Соловья впился в него, затем в Алёшу:
— Ведь он, он — да?.. Он?!.. — и, не дожидаясь ответа, волчьим гласом проревел. — Лютой смерти придам!.. Лютой!.. За друга…
— Послушайте! — подал голос Алёша. — Последней волей Свиста было, чтобы отпустили вы его…
— Врёшь! — подобно грому вскрикнул Соловей — и тут вновь сильнейшее чувство жалости болью выступило на лике знаменитого разбойника. Он повернулся к Свисту, и тихо прошептал. — Ведь не мог ты простить своего убийцу, тем более, что он был солдат…
Оля, которая до этого сидела с опущенной головой на лавке, теперь собралась силами, поднялась, и проговорила спокойным своим ясным голосом:
— Это правда — в конце он раскаялся о злых деяниях своих. Он просил прощения у всех, и всех прощал. Последним его словом было: «Любовь». Он умер в Свет… Он простил этого юношу, он просил у него прощения за нанесённые раны. Возможно, толчком к этому, хотя бы отчасти послужил рассказ, что эти два брата, один из которых теперь мёртв, высаживали возле Дубградских стен сады: вишнёвый и яблочный. Должно быть, какое-то воспоминание, я не знаю… — девушка на несколько мгновений смущённо замолчала, потопила взор, потом вновь одарила им — могучим в нежности своей, светлым. — …Про нас он ничего не говорил, быть может — просто не успел. Что скрывать — мы действительно хотели бы получить освобождение. Нам надо идти на север. Алёшино сердце медальон ледяной терзает…