Пронзающие небо
Шрифт:
— Как же, как же — помню! — недобро усмехнулся Свист. — Из той дюжины только трое и уцелели — примчались в наш лагерь, все взмыленные, окровавленные. Всех вы, нелюди, побили, а за что спрашивается? Мы бы у крестьян много взяли?.. Да молочка да маслица на блины потребовалось — а вы, герои — девятерых человек порешили…
— Может, ваши разбойники герои?! — вскинулся на него один из братьев. — Они то дедушку старого связали, в телеге оставили, а сестёр Володу да Тиславу уж в кусты волокли…
Конечно, замечание Свиста пришлось некстати. Ведь, начав рассказывать с таким светлым чувством, они и схватке намеривались рассказать
На несколько мгновений вновь воцарилась тишина, а потом вскинул Свист голову, да и воскликнул громко:
— Ну а расскажите-ка что-нибудь такое, чтобы вас жалко стало, а?!..
Братья переглянулись, один спросил:
— На что тебе?..
— А сам не знаю!.. Больно мне, и всё тут!
— Так на что тебе? — ещё раз спросили братья.
— Да так…
Этот простой ответ Свиста прозвучал особенно зловеще, потому что в это самое мгновенье на повозку накатился особенно сильный вал бури, и повозка передёрнулась, затрещала, и, казалось — сейчас развалится, и унесёт их могучая стихия. Вот повозка резко дёрнулась, остановилась — охранники вскочили, кулаками забили к ямщику — едва прорвался его крик:
— Снежный завал на тракте, сейчас ваши конные расчищают…
Тревога не только не проходила, но возрастала с каждым мгновеньем. Братья-охранники почувствовали, что ни Свист в их власти, но они, хоть и с клинками наголо, хоть и закован разбойник — они в полной его власти — и страстно, ради того, чтобы выжить, захотелось им поведать, что-нибудь жалостливое, чтобы сердце его растрогать. И вот наперебой поведали сначала о том, как осенью подобрали голодного щенка, выходили, разным собачьим премудростям выучили; потом — о ястребёнке, которого прошлым летом на загородском поле нашли, крыло у него было сломано — тоже выходили, приручили. И эти звери с нетерпением, волнуясь (ведь такая то буря!), выжидали своих хозяев дома. Поведали ещё и о том, как высаживали у городских стен деревья — яблони, вишни — перешли было на следующую историю, но тут прервал их Свист:
— Зачем же сажали?
— Так вырастут — плоды принесут. Будут два сада: один яблоневый, другой — вишнёвый; там то наши дети порезвятся!.. Да и не только они — всем людям радость — разве ж плохо это?..
Свист задумался, а потом, проговорил вполголоса:
— Вот тут то и затронули вы моё сердце… Так и ужалили, ведь я тоже сад сажал; ведь тоже как и вы мечтал…
— А ещё расскажем…
— Нет, нет — ничего больше не надо мне рассказывать. Достаточно, достаточно уже… Н-да… Зачем же я расспрашивать вас стал?.. Вот дурак то, вот дурак… — он опустил голову, и вдруг резко вскинулся на Олю, прохрипел сквозь сжатые зубы. — Вот, быть может, ты мне поведаешь?.. — тут же оборвался, и с ещё большей мукою проскрежетал сквозь плотно сжатые зубы. — Так ведь не ведаешь ничего!.. Но помоги, помоги мне девушка!.. Как мне жить дальше — того не ведаю…
Разбойник опустил голову, зазвеневши цепями, поднял руки, ухватился за затылок, застонал — Оля — такая усталая, измученная Оля вскочила, и, бросилась было к нему, но он вновь вскинул голову, и глянул на неё таким жутким, мученическим взором, что девушка остановилась, а разбойник взвился уж в мольбе:
— Ты из-за меня не мучайся!.. Слышишь — не мучайся!.. Я дальше уж молчать буду — наедине с мыслями своими останусь…
— Ну а что ж — историю жизни твоей не доведётся нам услышать? — пытаясь скрыть дрожь в голосе,
— А на что вам она? — горестно вскрикнул Свист. — Вы лучше о жизни своей подумайте. Да, да — ради чего жили подумайте! Хоть мысленно, а попросите прощенья у всех тех, кого волей иль неволей, случайно иль намеренно доводилось вам обижать, или убивать…
— Мы то вот что… — начал один из братьев, но не договорил — голос дрожал, голос был слабым.
В этом ставшим таким тесном помещении, которое окружала бездна леденистого мрака — мысль о неминуемой смерти и давила и сжимала…
Ярослав всё прислушивался к этому разговору, всё мрачнел, и наконец, обратился к Алёше:
— Раковину дай — по морю уж соскучился.
Алёша достал из кармана, протянул Ярославу раковину, и тут же из того же кармана выпал уже и позабытый, вышитый Олей платок, на котором было отображено родимое круглое озеро, березки белоствольные над ним склонившиеся — платок упал на пол, но Алёша тут же склонился над ним, подхватил, бережно расправил — и тут вновь скривился, зубами заскрежетал от таких разных, поразивших его сердце чувств. Медальон наполнял холодной злобой, и тут же такая жалость, такая жажда к этому, родимому проснулась, в сердце впилась…
— Оля, сейчас ухожу…
— Да… — она положила ему руку на лоб…
И вот Алеша разлегся на лавке. Он падал вниз и издали слышал Её голос:
— …Я не оставлю тебя… Я буду здесь, буду согревать тебя…
.
"Что это? Как я сюда попал? Что это за стена?" — перед Алешей возвышалась стена метров в двадцать высотой, сложенная из черных каменных глыб. Глыбы эти были совершенно не обработаны и, казалось, просто навалены друг на друга… И все же был кто-то кто создал эту уродливую стену. Алеша оглядывался, силясь вспомнить, как он попал в это место.
Помнил он как бежал не в силах остановиться по склону, как потом споткнулся обо что-то и начал падать… куда падать? Алеша одно точно помнил — никакой такой стены он в прошлый раз не видел. Оглянувшись же назад он был удивлен еще больше: там вздымалась огромная, совершенно гладкая стена. Алеша задрал голову и обнаружил, что не видит теперь черного покрывала, которое висело над Мертвым миром — высоко над его головой просто сгущалась дымка… Взглянув же в сторону Алеша увидел вдали огромную черную гору устрашающей изогнутой формы, гора эта впрочем была так далека, что ее едва было видно за дымкой. Вновь Алеша смотрел на кривую стену: приглядевшись повнимательнее, он увидел черные башенки все кривые и перекошенные как и вся стена: оглядевшись Алеша обнаружил, что справа стена заваливается вовнутрь, слева же — перевесилась вперед и угрожающе нависла, готовая в любой миг рухнуть. Алеше даже показалось, что стена действительно падает… — но нет — все оставалось незыблемо, недвижимо, мертво…
Вот Алеша замер, весь обратившись в слух — услышал как откуда-то с другой стороны стены пришли слабые, едва слышные удары. Алеше показалось, что это били барабаны, много-много барабанов, потом ему еще почудился какой-то рев или просто шум, а потом появился Чунг.
Алеша сразу же набросился на него с расспросами, однако, Чунг был удивлен не меньше Алешиного — он тоже с недоумением поглядывал на перекошенную стену и не мог припомнить, как он оказался в этом месте.
Постояли они так некоторое время, а затем Чунг сказал: