Пронзающие небо
Шрифт:
Они прошли по деревянному мостику перекинувшемуся над небольшой, одетой в ледяную броню, речушкой. И тут увидели далеко впереди скачущих им навстречу тройку! Ребята рванулись обратно к пройденному мосту и укрылись под ним.
Алеша возбужденно шептал:
— Ну, теперь ясно это наши родители были — они уже видно, в самую ночь за Дубравом съездили, а потом поутру, когда ты кушанья готовила, мимо, до самого торгового тракта доскакали, всех расспросили и теперь обратно возвращаются. И в Еловке, стало быть, всех расспрашивали… А я то надеялся переночевать там в какой-нибудь
Нарастал топот, вот задрожал деревянный промерзший настил над головами. Жар шумно потянул носом, неуверенно вильнул хвостом и едва сдержал приветственный лай рвущийся из его груди: пес учуял своих хозяев.
— Тпр-ру! Стой! — раздался вдруг над самой головой окрик Дубрава.
Сани были остановлены, и вот голос Николая-кузнеца — усталый, но новой надеждой наполненный:
— Никак почуял что?..
И тут вдруг измученный, слезами наполненный голос матери:
— Где ж он, Алёшенька, радость моя…
У Алёши заныло сердце — так мучительно было, что он не смог сдержать стона. И тут же вскрикнула мама:
— Вот — не могло моё сердце ошибиться! Сейчас стон был — должно быть снегом ему присыпало! Алёшенька, Алёшенька!
Мука была уж совсем невыносимой, и сердце так надрывалось из-за этой борьбы, что, казалось — сейчас вот не выдержит, разорвётся; в глазах перемежались чёрные и кровавые пятна, и наверное бы он всё-таки не выдержал, и закричал, если бы Оля не обняла его нежно за голову, не прижала бы к своему тёплому телу, не осыпала бы ласковыми поцелуями. Но и ей было тяжело: ведь и её мать звала, и по какому-то наитию — так же, как дочку Дубрава:
— Солнышко! Солнышко! Радость ты моя, почто покинула; почто в горе под старость лет ввергла!.. Вернись, доченька…
Оля плакала, кусала губы, но не издала ни единого стона. Жар всё порывался бросится к зовущим, и хвост его молотил по снегу, и мускулы были напряжены, и стоило только дать знак, как он сорвался бы.
И тут сверху — взволнованный голос Старца:
— Вы посидите в санях, подождите, а я гляну…
Заскрипел снег под его валенками — сомнений не оставалось — он спускался именно под мост — вот уже засинела на снегу его тень. Тогда боль несколько отступила от Алёшиного сердца, он больше не изгибался, но вновь придвинулся к Оле, и зашептал ей:
— Выходит, и он с ними… Но я не вернусь… Сейчас бежать брошусь…
— И я с тобой, Алёшенька. — прошептала Оля. — Только ты руку мою не выпускай, а то упаду…
И вот уже стоит перед ними Дубрав — Алёша поглядел на него с презрением (и не сложно было испытать это нехорошее чувство, когда в сердце колола ледышка); проскрежетал он сквозь плотно сжатые губы:
— Эх вы — предатель…
За прошедшую ночь лик старца изменился — те, кто знал бы его прежде, заметили бы, что он сильно побледнел, осунулся даже; в глазах была усталость — чувствовалось, что он много пережил за последние часы, и даже волосы его стали кажется ещё более седыми, нежели прежде. А он действительно много страдал, когда несли его сани сквозь эту леденящую бурю в которой волки голодные выли, когда рядом рыдали матери Алёши и Оли — он не мог себе
— Это же испытание мне во второй раз было послано. И вот не выдержал… Эх, только бы живы остались… Только бы… Дети вы мои… Простите вы меня, простите…
И вот теперь увидел — живые они — тут же светом весенним глаза его вспыхнули, и он приложил палец к губам, зашептал:
— Тихо-тихо — не выдам я вас. Действительно — ни к чему вам теперь возвращаться. Родителям то теперь конечно тоже не сладко. Да я их уж как-нибудь успокою — скажу, что по приметам знаю, что живы, что к весне вернётесь. Сейчас я должен ехать с ними, успокаивать, а вы здесь оставайтесь; до сумерек я вернусь, а там уж вместе пойдём…
— Ну, что — есть?! — крикнула с саней Алёшина мать.
— Сейчас — иду-иду! — закряхтел по склону Дубрав.
— Что ж нету тут?! — в голосе боль.
— Поедемте, поедемте… — Старец вздохнул, чувствовалось, что и ему сейчас не легко.
— Н-но! Пошли, родимый! — мучительно прозвучал голос Николая-кузнеца, чувствовалось.
Прошло несколько мгновений, и вот топот и звон колокольчиков смолкли в отдалении. Наступила тишь, которая может быть только в зимнюю безветренную пору, в отдалении от людского жилья…
Оля личиком уткнулась Алеше в грудь, рыдала. Жар прилёг, хвост поджал — смотрел на хозяев своих с печалью, казалось, что и сам сейчас заплачет — и тут насторожился, вскочил, зарычал глухо, зловеще — а спустя несколько мгновений налетел заунывный волчий вой — он перекатывался над полем; и чувствовалось, что — это очень большая стая, и что составляющие её волки очень голодны. Алёша вытер невольно набежавшие слёзы, чуть отстранил, вздрогнувшую Олю, поцеловал её в лоб и прошептал:
— А ведь не спроста волки так завывают. Чуешь — в какую стаю собрались?..
— Да… — едва слышно выдохнула Оля. — …Это она верно она… колдунья снежная, да?..
— Да… — проговорил Алёша, и опустился на снег. — Нельзя здесь оставаться — они скоро уж нагрянут… Поближе к человеческому жилью переберемся, там и дождемся Дубрава…
Пошли дальше…
Метрах в пятистах перед ними дорога ныряла под широкие лапы ельника, там же стояла и деревенька Еловка; уютные теплые домики, в которых на столы заботливые хозяйки поставили дымящиеся блюда…
— …Но в Ёловку нам нельзя. — докончил, невысказанную, но ясную обоим мысль Алёша. — …Что же, давай здесь остановимся. Думаю Дубрав скоро появится.
Они уселись прямо на снегу у дорожной обочины, и там наскоро перекусили — причём ел один Алёша — Оля оглядывалась по сторонам, и вот проговорила:
— Вон от Ёловки выехал кто-то…
— Так… — Алёша быстро собрал пожитки в мешок, а мешок перекинул через спину. — Нас сразу узнают — лучше от дороги подальше отойти, а там в снег залечь…
И тут оказалось, что поблизости есть как раз подходящая тропка, к тёмной еловой стене ведущая. Ребята побежали, а Жар ещё оставался у дороги — снова огненная шерсть его, словно огонь разгорающийся стала дыбом, словно зарычал он.