Проклятие чародея
Шрифт:
Спутникам патриарха не дано было узнать, что нечто похожее на общение с Предками взволновало его сердце. Воля пращуров тисками сдавила его сознание, и он разделял неистовство их устремлений. Черпая силы в живящей черноте, он ощутил чувство неизбежности, и было в этом ощущении что-то успокоительное. Путь, открывшийся перед ним, был ясен и чист.
Но если хиир патриарха и выражал его состояние, словами он никак не выразил своего воодушевления. Вслух он произнес лишь одно:
— Все верно. Преобразованная Поверхность зовет нас.
— Как и обещали Предки. — По интенсивности сияния младшая матриарх Фтриллжнр разве что самую малость уступала патриарху. Впрочем, как и все остальные, опьяненные
— Скажи, патриарх, на то воля Предков?
— На то воля самой Поверхности, — был ответ.
— Так, значит, время пришло, и ты поведешь нас? Поведешь, как величайший из всех патриархов?
Захлестнувшая Грижни волна острого восторга отразилась в нестерпимом сиянии его хиира, рассеяв все сомнения.
Да, — произнес он, и его пальцы сложились в фигуру, означающую непоколебимую решимость.
Глава 2
— Отличная новость, ваша светлость! Просто расчудесная! — Не чуя под собой ног от радостного возбуждения, Гроно вошел, громко хлопнув дверью, чем до полусмерти напугал целую армию тараканов, которые тут же бросились врассыпную. — Судьба благоволит к нам!
Деврас Хар-Феннахар оторвался от работы. Надо сказать, что он находился в тесной, скудно обставленной комнатенке. Она скорее походила на карцер, поскольку располагалась ниже уровня канала, в подвале дома, и в ней не было ни одного окна. Единственным источником освещения даже в ясный полдень служила чадящая керосиновая лампа. Тусклые желтоватые блики играли на покрытых плесенью, сочащихся влагой стенах, на низком потолке, с которого беспрестанно отрывались и звонко падали холодные капли, на каменном полу, кишащем тараканами. Очаг был пуст, царивший в комнате холод пробирал до костей. Деврас сидел на тонком соломенном тюфяке, совмещавшем функции постели и конторки. Вокруг лежали книги, папки, письменные принадлежности, стопки листов бумаги. Часть листов уже была исписана аккуратным убористым почерком, что свидетельствовало о явных успехах в переводе последнего виппонского трактата. Перевод прямо-таки цвел витиеватостью выражений и изысканными красотами слога, чего нельзя было сказать об авторе. Даже при столь обманчивом освещении лицо юноши поражало своей болезненной бледностью. Спасаясь от озноба, он закутался в истертое одеяло, но складки изъеденного молью шерстяного полотнища не могли скрыть нездоровую худобу его тела. Впрочем, несмотря на лишения и невзгоды, Деврас не утратил мягкого, едва ли не мечтательного нрава. Чуть улыбнувшись неистощимому оптимизму своего верного камердинера, он отложил в сторону перо и поинтересовался:
— Что стряслось?
— Господин, нам улыбнулась удача! У нас есть шанс!
В ответ на немой вопрос Гроно пояснил:
— Я случайно узнал, что его милость герцог Бофус Дил-Шоннет дает завтра свой знаменитый ежегодный бал, празднество в честь лантийской знати. Вне всякого сомнения, к ней принадлежит и лорд Хар-Феннахар. Ваша светлость займет, наконец, достойное место в высшем свете. Ну-с, что вы скажете на это?
— Бал? Званый вечер? — без особого интереса переспросил Деврас. — Сказать по правде, не вижу смысла.
— Как это так, не видите смысла? — Гроно ринулся в атаку. Судя по горящему негодованием взору и дрожанию старческого второго подбородка, в его седой голове вызревала гневная тирада.
Отметив про себя опасные симптомы, Деврас прикрылся броней добродушной невозмутимости.
— Позвольте узнать, сэр, что у вас на уме? — В тоне камердинера звучали требовательные нотки. — Неужто вы не видите, какие возможности вам открывает общение с персонами, наделенными богатством
— Богиня Фортуна… Гроно, да ты поэт! Замечательно, право, — богиня Фортуна…
— Вольно же вашей светлости смеяться да глумиться над добрым советом! Знать, ни седины мои, ни нажитая с годами мудрость не заслужили даже толики почтения…
— Ты прекрасно знаешь, с каким уважением я к тебе отношусь.
— Так докажите это, последовав моему совету. Нельзя же вечно гнить в этом подземелье, растранжиривая молодость и здоровье на жалкие каракули. Сколько мы уже прозябаем в этом жутком месте?
— Недель семь, пожалуй.
— Семь недель! Подумать только, до чего докатился последний из благородного рода Хар-Феннахаров! И так-то ваша светлость стремится поправить положение вашей семьи?
— Пока не будут восстановлены документы, удостоверяющие мою личность, что я могу? Только трудиться, отгоняя голодную смерть. Кстати, — добавил Деврас, — если я сейчас же не засяду за перевод…
— Перевод! Тоже мне занятие! Жалкий, нищенский труд безродных грамотеев. Ваша светлость проявляет поистине прискорбный недостаток честолюбия.
— Так ты считаешь, привилегия вращаться в высшем свете, расточая лживую лесть в адрес всякого, кто может оказаться полезным, предпочтительнее изучения бессмертных трудов классиков и расширения кругозора? Да, Гроно?
— Господин, вы превратно истолковываете мои слова, — поморщился Гроно, очередной раз столкнувшись с неисправимым упрямством своего молодого господина. — Образование — вещь сама по себе замечательная, кто же с этим спорит? Что, как не просвещенный ум, служит достойным украшением благородному имени? Пусть он не столь важен, как искусство верховой езды, но и у него, возможно, есть свои плюсы. И все же в мире есть блага, по значимости своей несравнимые с сухими, омертвевшими крупицами истории, философии, литературы.
— Какие? Перечисли.
— Лорд, что блюдет честь рода, поистине счастливейший из смертных, поскольку исполняет высшее свое предначертание, — назидательно изрек Гроно, авторитет которого можно было бы счесть непререкаемым, если бы не поношенная ливрея и впалые от голода щеки. — Благородный лорд не должен чураться света. Он — знатный вельможа, великий воин и государственный муж, его подданные относятся к нему с восхищением, уважением и боязливым почтением. Кроме того, он окружен приличествующей его сану роскошью, ведет жизнь аристократа, чуждого суетности презренной черни. И да будет вам известно, что мерилом достоинств человека выступают его богатство и внешнее благополучие… тем более печально нынешнее наше положение.
— Сдается мне, Гроно, что подобное заблуждение бытовало во все времена. Тот же Гезеликус пишет…
— Не будем отклоняться от сути, — безжалостно прервал своего господина камердинер, продолжив с еще большим жаром: — Члены вашего благородного семейства некогда славились безудержной расточительностью и величием. Достоверно известно — и факт сей, надо заметить, отражен в «Книге пэров» Пренна, — что ваш славный предок Джинивер Хар-Феннахар однажды устроил пир, который продолжался семь дней и семь ночей. За это время было съедено пятьдесят три тысячи рябчиков и куропаток; гости ели с серебряных тарелок, усыпанных сапфирами, забавы ради было убито пятьсот рабов и пленников, а в толпы ликующего лантийского люда пригоршнями бросали черный жемчуг. Вот это был лорд так лорд!