Программа
Шрифт:
— Тогда какой в этом вообще смысл? Я совершенно точно не хочу этого делать. Кому это все нужно?
— Мне.
— Отлично. И это все, что у меня есть на девятнадцатом году жизни помимо Программы. — Ли отвела взгляд. — Только не обижайся.
Тим вытащил из-под куртки первую фотографию — Уилл улыбается, сидя в лимузине рядом с Ли, подняв награду над головой. На медной тарелке отчетливо видна гравировка: «Продюсер года».
— Уилл не забыл тебя тогда ночью в отеле «Беверли Хиллз».
Ее глаза скользнули по фотографии:
— Наверное, это снимали по пути туда.
— Но ведь награда у него в руках, Ли. — Тим достал
В голосе Ли зазвучало отчаяние:
— Наверное, эти фотографии — подделка.
Тим положил фотографии рядом с ней. Ли уставилась на них, не веря своим глазам. Ее плечи опустились, она обмякла. Тим со стыдом понял, что какая-то часть его души разделяет ее разочарование. Он повел себя очень глупо, понадеявшись на сложившееся у него представление об Уилле как об очень плохом отце и на какую-то существующую только в его воображении связь между ним и Ли, — ведь ему самому с отцом тоже не повезло. Он сам всю жизнь делал то, к чему Ли умело подтолкнул ТД, — упивался своими детскими обидами, зализывал раны, построил часть собственной личности на желании быть жертвой. Внимательный анализ кажущейся чепухи, которую нес ТД, открывал единственный тезис: истина — понятие растяжимое; картинка реальности зависит от того, как эту реальность интерпретировать; правдиво то, во что веришь.
Наблюдая за тем, как Ли упала на матрас, Тим почувствовал смертельную усталость, словно ему было лет девяносто. Он давно уяснил, что истощение — цена, которую приходится платить за попытки объяснить все самыми простыми способами. Отказываясь от ясности, человек не ощущает благородства собственного поступка, он чувствует, что поддается упадническим настроениям и горькому разочарованию.
— Не может быть. — Ли отвела взгляд от фотографий. Соломинка, за которую она хваталась, пошла трещинами. — Я помню… клянусь, я помню…
— Я не говорю, что Уилл всегда вел себя идеально. Но нельзя же винить его во всем. — Тим помолчал немного, а когда продолжил, его голос звучал мягче, не так настойчиво: — Поверь мне, не стоит растрачивать свою взрослую жизнь на то, чтобы все время вспоминать, что он делал неправильно.
Ли нашла опору в ярости:
— Значит, ты на его стороне.
— Здесь нет сторон, Ли.
— Но ведь это мои воспоминания. — Она запустила пальцы в волосы так, что каштановые прядки заструились у нее между пальцами. — Это то, что у меня в голове. Это не может быть неправильно. Не может. Уиллу никогда не было до меня дела. Я была ему не нужна.
— А как насчет писем, которые он тебе посылал?
Непонимающий взгляд:
— Какие письма?
— Последние три месяца он посылал тебе по письму каждую неделю.
Ли удивленно заморгала, в смятении глядя на Тима.
— Я видел копии.
— Я не получала никаких писем, — тихо сказала она.
— А тебе это не кажется немного странным? — Тим так резко вскочил с матраса, что Ли вздрогнула. — Ты не получала ни одного письма?
— Нам нельзя отвлекаться от нашей работы в Программе. ТД и хранители занимаются нашей почтой. — Она заметила, как изменилось выражение лица Тима.
— Занимаются почтой? А какую почту ты вообще получаешь? — Тим уже двигался в направлении двери, одной рукой натягивая куртку, другой вынимая из кармана сотовый телефон.
На лбу Ли пролегли три
— Никакую.
38
У инспектора почтовой службы Оуэна Рутерфорда был на редкость устрашающий вид для человека его комплекции — инспектор был тощий как палка. На его лице застыл полуоскал, а глаза все время были прищурены, словно он готовился к немедленному бою с любым подошедшим к нему человеком. Серьезную поддержку его волевому подбородку и решительному взгляду оказывала пристегнутая к поясу «Беретта» модели 92Д специальной серии, выпущенной для госслужащих. Его темно-каштановые волосы, разделенные точным пробором, были тщательно причесаны. Одутловатая, покрытая бородавками кожа на ровных овалах скул достигала невероятного пурпурного оттенка. Его раздражение, поднявшееся из-за того, что его выдернули прямо из постели, моментально испарилось, как только ему описали ситуацию.
Тим и Винстон Смит сидели по обе стороны от него. Таннино смотрел на Рутерфорда из-за своего письменного стола, ожидая, пока гневное молчание выльется в слова. Медведь занял свое обычное место, прислонившись спиной к стене у двери, не шевелясь, почти сливаясь с деревянными панелями.
— Значит, — Рутерфорд говорил тихо, с трудом сдерживая ярость, — мы имеем дело с умышленным систематическим задержанием почты. Вы хотите сказать, что как минимум шестьдесят восемь человек направляли свои письма на почтовый ящик до востребования, а этот человек забирал их оттуда и как-то ими распоряжался, день за днем, неделя за неделей?
— Да. Ни одно из этих писем не доходит до адресатов. — Тим вдруг поймал себя на том, что говорит успокаивающим тоном, которым обычно пользовался при общении с членами семей жертв преступлений.
Рутерфорд обмахнул свое раскрасневшееся лицо раскрытым блокнотом.
Таннино развел руки, потом снова сложил их на груди:
— И что это нам дает?
— Что это вамдает? — Рутерфорд бросил взгляд на Винстона, который энергично закивал. — Ну как же, раздел 18, статья 1708 — в общем и целом кража или получение краденой почты. Но по различным обстоятельствам кражи, удерживания и уничтожения почты там предусмотрено более двухсот статей федерального, уголовного и гражданского кодекса.
Медведь улыбнулся и издал какое-то низкое рычание:
— Ну вот и ваше дело, которое вы так хотели получить.
— У нас все еще остается проблема враждебно настроенных свидетелей, — напомнил Винстон.
Голос Рутерфорда звучат резко и раздраженно:
— Что еще за проблема враждебно настроенных свидетелей?
— Они члены секты. Может быть, они не возражают против того, чтобы не получать свою почту? Возможно, они скажут, что дали Беттерсу разрешение на то, чтобы он уничтожал их почту или что он еще там с ней делает.
Рутерфорд бросил на Винстона полный презрения взгляд, словно тот был предметом неодушевленным и крайне противным:
— Это не преступление, совершенное в отношении адресатов, мистер Смит. Вы знаете, что приобретаете, покупая марку за тридцать семь центов?
У Винстона между бровями собрались складки:
— Я, э-э…
Тим испытывал двойное удовольствие, наблюдая за этой сценой: во-первых, он был рад, что негодование почтового инспектора не обращено на него лично, во-вторых, приятно было видеть, как с Винстона слетело все его хваленое самообладание.