Профилактика
Шрифт:
Он особо не сопротивлялся. Но и вины своей не признавал.
— Я в-вас не видел, — твердил заплетающимся языком он. — He зам-метил... поним-маешь?.. Из-звини, друг...
В руках у меня оказалась какая-то увесистая железяка (потом выяснилось, что это был обломок сварочного агрегата Виктора), и я размахнулся, чтобы размозжить этому членистоногому башку, но подоспевший Старшина успел перехватить мою руку.
— Успокойся, Алик, — мрачно посоветовал он. — Отпусти его. Мы ведь спасатели, а не каратели. Да и не до этого сейчас... Там ребятам требуется срочная помощь.
— Старшина, Виктор
— Не может быть, — быстро сказал он. — Ты уверен?
— Этот гаденыш превратил его кости в труху! — процедил сквозь зубы я, едва сдерживаясь, чтобы не сделать то же самое с водителем «Тойоты», который, воспользовавшись тем, что я его отпустил, безмятежно извергал содержимое своего желудка на асфальт, согнувшись в три погибели рядом со своей машиной. — И сердце у него не бьется...
Старшина отвернулся.
— Ладно, — сказал он. — Я уже вызвал «Скорую», она сейчас приедет... Пойдем к раненым, Алик.
Мы оказали наиболее тяжко пострадавшим от наезда (автоинспектор, один из водителей — участников первой аварии, двое подростков из числа зевак, вертевшихся на месте аварии, и женщина-врач) первую помощь, хотя, на мой неискушенный медицинский взгляд, она уже требовалась не всем. Например, у автоинспектора была тяжелая черепно-мозговая травма с большой потерей крови, и он умирал. Сомневаюсь, что ему могла бы помочь даже экстренная хирургическая операция. Медичке оторвало кисть руки и размозжило обе ноги — видимо, «Тойота» сначала сбила её, а потом проехала по ней — и она выглядела не лучше автоинспектора, а может, и хуже, потому что, в отличие от него, не потеряла сознание, и ей грозил болевой шок. Правда, она нашла в себе силы превозмочь боль и даже подсказала Старшине, где можно найти антидоты и обезболивающее.
Потом примчалось сразу несколько машин: зачем-то милиция и две «Скорых». Милиция забрала все еще не протрезвевшего водителя «Тойоты», в одну «Скорую» мы с санитарами положили подростков, в другую — пострадавшего водителя и женщину, а автоинспектора, к тому времени явно впавшего в агонию, и мертвое тело Полышева Старшина приказал погрузить в нашу «аварийку».
Я понял это так, что мы повезем их в морг.
Мангул сел за руль, Рончугов — рядом с ним, а мы со Старшиной забрались в кузов. Тела Виктора и автоинспектора лежали рядом, пачкая кровью пол кабины.
Я глядел в изуродованное страшной силой удара лицо Полышева, и внутри меня все больше сгущалась пустота.
Я вспомнил, как однажды Виктор показывал мне фотографию своей семьи — у него была жена и двое детей. Старшая дочка ходила во второй класс, а младшей предстояло стать школьницей в следующем году. Когда-то и я потерял своих родителей накануне школы, подумалось мне. И я знаю, что это такое — расти без отца.
И уж совсем ни к селу ни к городу я подумал, что теперь некому будет бросать дарды в плакат с гордыми словами о профессии спасателя, портя дверь, и что на место Полышева, конечно, придет кто-то другой, но такого специалиста, как Виктор, в отряде не будет, и что я был идиотом, возомнившим невесть что о смерти, в то время как эта паскуда в саване вовсе не думала жалеть людей, а продолжала косить их без разбору, даже тех, кто был призван спасать от нее других...
— Ты
Чтобы скрыть их, я наклонился и потрогал запястье автоинспектора.
— Он тоже умер...
Старшина покачал головой:
— Не говори «гоп» раньше времени... Мы с тобой все-таки — не врачи. Вот доставим их в реанимацию — и тогда всё станет ясно.
Он сидел, невозмутимый и спокойный, как скала. По-моему, ему уже сейчас было все ясно.
— А разве мы везем их не в морг? — удивился я.
И тут Старшина взорвался:
— Пусть другие возят трупы в морг! — выкрикнул он, подавшись ко мне так стремительно, что я невольно отпрянул от него. — А я всегда возил и буду возить пострадавших в больницу! Потому что медикам лучше знать, кто жив, а кто умер! И если есть хотя бы крохотный шанс, я буду его использовать до конца — и тебе советую, понятно? Я работаю спасателем двадцать лет, и еще ни разу... — Он вдруг осекся и закусил губу.
Я вопросительно смотрел на него, но продолжения не последовало.
Мне показалось, будто прошла вечность, но на самом деле в ближайшее отделение «Скорой помощи» мы прибыли за несколько минут. Мангул вел грузовик на максимальной скорости, оглашая вечерние улицы завыванием сирены и сигналами клаксона — это когда какой-нибудь зазевавшийся остолоп не уступал дорогу на перекрестке.
В отделении нас уже ждали.
Я полагал, что, увидев безжизненные (и, по-моему, уже начинающие остывать) тела, медики возмутятся и откажутся принимать их — и по-своему будут правы, потому что нет смысла тратить напрасно время и силы на оживление мертвецов. Однако никто из встречающих нас теток в белых халатах и слова не сказал. Только одна из них, которая, видимо, уже знала Старшину, бросила ему на ходу: «Что, Борис Саныч, опять нам материал для диссертаций подбрасываете?» Старшина отвел ее в сторону и принялся что-то вполголоса объяснять, то и дело оглядываясь на нас с Ранчуговым.
Когда санитарки увезли из приемной Полышева и автоинспектора на каталках в глубь здания, я спросил Старшину:
— Ну что, есть хоть какая-то надежда?..
Борис сумрачно покосился на меня и процитировал тривиальное: «Надежда умирает последней». Потом подумал и загадочно добавил: «А иногда — и первой тоже...»
Глава 6
Старшина был прав. Каким-то чудом Полышеву удалось выжить.
Вот только прежним он так и не стал.
Врачи объяснили нам, что клиническая смерть, которую пережил наш товарищ, пагубно сказалась на его мозге. Что из его памяти стерлись все воспоминания, и сейчас она — как девственно-чистый лист.
Когда на второй день после трагедии я, Старшина, Туманов и еще несколько ребят из отряда пришли навестить Виктора, то нашим глазам предстало печальное зрелище. На больничной койке лежал человек, перебинтованный так, что на лице был виден только один глаз и щель для рта. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Медсестра предупредила нас, что ему нельзя подниматься с койки, потому что он не умеет держать равновесие. Кормили его с ложечки, как младенца. Меняли испачканное белье и бинты.
Мы посидели немного и ушли.