Профессор Влад
Шрифт:
2
Как бы ни складывались впоследствии наши отношения с дядей - а они, как вы вскоре увидите, были непростыми - факт остается фактом: того, что он сделал для меня - никто не сделал (кроме разве что Влада. Но об этом позже!). И, как бы я не презирала его за позднейшую вину передо мной, кое-что я никогда не забуду - например, как он тратил массу времени, пытаясь привить мне важнейшие социокультурные навыки. Мы ходили по магазинам за продуктами и в сберкассу - оплачивать хитроумные квитки; катались по всей Москве на трамвае, автобусе, троллейбусе, такси; проводили время в театрах, кино, библиотеках, музеях, непременно обсуждая потом все прочитанное и увиденное… Излюбленным местом моего культурного досуга были дома-музеи великих творцов прошлого - огромные многокомнатные, многоэтажные квартиры с уймой славненьких говорящих бытовых мелочушек (среди них я
В свою очередь и я приглашала его на экскурсии в свой маленький мирок, волшебное царство предметов, где я была всевластной государыней и где каждый подданный был у меня на особом счету. Ложась щекой на жесткий, упругий палас, красный с темно-багровыми разводами, я тут же узнавала в усатое лицо каждый завиток ворса. Еще симпатичнее была металлическая, напоминавшая лабиринт, конструкция батареи, отдельные части которой хоть и казались на первый взгляд похожими, но все-таки сильно рознились между собой расположением присохших волосков и застывших капелек кремовой краски, по которым я, даже закрыв глаза, с легкостью могла распознать на ощупь каждый фрагмент (если, конечно, не слишком сильно топили!). Но истинными моими фаворитами были мамины бусы - нанизанные на леску круглые, крупные (а мне казавшиеся огромными!) тяжелые шарики голубого стекла, в тени выглядевшие нежно-матовыми, но, если смотреть через них на солнце или на лампу, сиявшие так, что плакать хотелось от невозможности выразить эмоциональное потрясение, которое вызывали во мне эти голубые солнца. В избытке чувств я могла перебирать их в руках часами, забившись в любимый угол между тахтой и журнальным столиком.
С этими бусами у нас была связана забавная игра: отвернувшись так, чтобы я не могла видеть его манипуляций, дядя Ося тщательно прятал ожерелье в широких взрослых ладонях, оставляя на виду одну бусину, которую и демонстрировал с хитроватой улыбкой: - Ну, какая по счету?..
– Мне эта забава казалась простой и незатейливой - едва взглянув на пленницу, я тут же называла ее имя: третья от застежки, пятая от застежки, восьмая от застежки, всегда безошибочно, - но глуповатого дядю она всякий раз повергала в священный трепет:
– Как это ты угадываешь?
– недоверчиво спрашивал он, глядя на меня почти с ужасом.
– Они же одинаковые по размеру!..
В один прекрасный день ему пришло в голову, что у меня, похоже, открылись «аномальные способности»; задумав развить их, дядя Ося купил в киоске «Союзпечать» близ дома колоду карт и несколько дней подряд «испытывал меня на ясновидение»: выложит их на палас «рубашками» кверху - и нудит-нудит-нудит, требуя, чтобы я назвала статус или хотя бы масть коронованной особы, уткнувшейся лицом в темно-багровый ворс… Увы, я ни разу не отгадала правильно, что яснее ясного показывало: никаких «эдаких» способностей у меня нет. Оскар Ильич был удивлен и разочарован. Я объяснила, что все проще, ожерелье - моя давняя любовь, я знаю в лицо каждую бусинку, каждую царапинку на ее поверхности и каждый пузырек воздуха внутри. Мало что поняв - кроме того, что искать во мне «феномен» бесполезно, - дядя Ося махнул на «все эти глупости» рукой и обучил меня карточным играм в «дурака» и «пъяницу», - что в некотором роде было печальным пророчеством его судьбы...
То есть запил он много, много позже; а вот дураком был уже сейчас. Даже я своим скудным аутичным умишком понимала: дядю надули. Мои пусть и впрямь недюжинные успехи в «освоении реальности», которыми он так гордился, вовсе не прибавили ему ни устойчивости, ни уважения: неблагодарные родственники щадили Осю, пока необходимость в нем была налицо, но с тех пор, как я пошла в школу, ими вновь овладел нездоровый скепсис. Все чаще в доме происходили бурные ссоры; десятая моя весна стала, пожалуй, их пиком; заводилой обычно была мама, нападавшая на родного брата с присущей ей грубостью и беспардонностью:
– Что ж ты такой лох?
– кричала она (ужасно мерзким тоном - даже меня, ребенка, слегка коробило).
– Приоденься! Выведи прыщи!
– В ответ Оскар Ильич ворчливо огрызался: может, у кого-то
Он врывался в гостиную, где я, сидя за большим, застеленным клеенчатой скатертью столом, прилежно делала уроки; он хватал мой портфель и начинал лихорадочно перетряхивать его в поисках школьного дневника.
– Что, взяли?!
– ликующе кричал он, тряся дневником так, словно ждал, что из того вот-вот посыплются пятерки (училась я и впрямь неплохо: врожденная гипермнезия - счастливая способность запоминать с одного беглого прочтения несколько страниц наизусть - всегда меня выручала!). На какое-то время в семье воцарялся мир, но потом все начиналось сызнова. Мама, еще в детстве изучившая нехитрый букварь братниных слабых мест, ухитрялась подбирать именно те нужные слова, что жалили особенно метко, - она уже не верила в мою болезнь; папа делал вид, что он тут не при чем, но по его двусмысленной улыбке было видно, на чьей он стороне. Униженный, опущенный, дядя шел ко мне - единственной, от кого не ждал подвоха, - и уныло предлагал «перекинуться в картишки».
Фатальное, патологическое невезение!.. Невероятно, но факт: даже в школе, обычной общеобразовательной школе, куда он устроился психологом на пол-ставки и где одиноких женщин было пруд-пруди, ему так и не удалось заарканить заветную прописку; он, правда, как-то проговорился, что ему строят глазки две «симпатяшки» - русачка и музычка, - но в первую давно и безнадежно был влюблен физрук, здоровенный лоб, а вторая, мать-одиночка, сама недавно приехала из Серпухова и снимала крохотную комнатушку в Южном Бутове, что Осю, естественно, не устраивало. Впрочем, возможно, он попросту выдумал все это, чтобы хоть чем-то умаслить сестру, которая мало того что сама с каждым днем все злее проезжалась по его «никчемным мужским данным» - которые вовсе таковыми не были!
– но еще и мужа («этого малахольного Костика»!) подзуживала, - и каждое утро Оскар Ильич с трепетом ждал, что вот сегодня ему, наконец, укажут на дверь. Но почему-то все пока ограничивалось издевками, пусть порой и очень жестокими. Он, конечно, догадывался, почему. Все - и он сам в том числе - хорошо знали, что Юлечка, такой необычный, ранимый ребенок, до болезненности обожает дядю (папа, с мягкой иронией: «Осин хвостик!») и еще, чего доброго, не перенесет его внезапного исчезновения. Ладно уж, думали взрослые, подождем немного, пусть девочка еще немного подрастет, окрепнет...
А между тем как они ошибались! Я не только не была привязана к Оскару Ильичу (что уж там говорить о «болезненном обожании»!), - но, как ни стыдно мне теперь в этом признаваться - а, впрочем, мы с дядей квиты!
– тайно, сладострастно, как могут только дети, желала ему всяческого зла! И, если не пакостила в открытую, то лишь потому, что - хоть и чувствовала инстинктивно, что в семейной иерархии дядя стоит куда ниже моей любимой игрушки, стеклянных голубых бус - побаивалась выводить из себя этого коварного лицемера, способного - он сам это доказал!
– на любую подлость.
Когда я это поняла?.. Не в какой-то конкретный момент, нет. Ужасное открытие совершалось исподволь, постепенно. Как-то раз, помню, мы играли в «акулину», дядя несколько раз удачно смухлевал, подсунув мне пиковую даму из другой колоды с похожей «рубашкой», а, когда обман раскрылся, мне в голову пришла забавная мысль - и я, смеясь, сказала: оказывается, игральные карты так же трудно различать, как и людей, да и тех ведь можно объединить в колоду. Среди них тоже есть «дамы», «короли», «валеты», мелкотравчатая детвора и совсем старенькие «тузы»; четыре масти - брюнеты-пики, блондины- и седые-червы, шатены-трефы, рыжие-бубны, лысые… ну, лысые пусть будут джокерами. Например, папа - очкастый джокер, мама - трефовая дама, я - десятка-треф, дядю Осю еще помню рыженьким валетиком, но теперь, к тридцати годам, он стал натуральным бубновым королем; одноклассники, полные и худощавые, высокие и коренастые и все же трудноразличимые, это как бы набор из разных колод или будто кто-то смухлевал, вот как сейчас дядя… Но тот вдруг перебил меня, чтобы я, дескать, «не морозила ерунды», а шла бы лучше делать уроки, - и, покраснев пятнами, нервно смешал карты. То был совсем не его стиль, обычно он разговаривал со мной, как со взрослой, на равных. Я решила, что он, видимо, нездоров.