Профессор Вильчур

Доленга-Мостович Тадеуш

Вильчур продолжал:

– Конечно, сам по себе возраст не столь важен и не о сексуальных проблемах идет речь. Вы же хорошо знаете, что здесь не все зависит от возраста, здесь другое. Прежде всего любовь. Но необходима и общность интересов, привязанностей. Они должны быть в той или иной степени похожими, чтобы быть с женщиной счастливым и чтобы дать ей счастье. Самая большая ошибка – жениться на девушке моложе себя более чем на десять лет.

Кольский перевел дыхание и спросил:

– Пан профессор, вы это серьезно?

– Более чем серьезно,

коллега. И не медлите, потому что кто-нибудь вас обойдет. И не бойтесь соперника, за женщину нужно бороться.

Это не запеченный голубь, который сам упадет вам в рот. А когда вы добьетесь ее, постарайтесь уделять ей времени больше, чем своей работе. Это очень важно. В этом я тоже убедился на собственном горьком опыте. Когда-нибудь, если вы захотите навестить меня здесь, я расскажу вам эту историю, потому что не сомневаюсь, что летом вы заглянете сюда хотя бы на несколько дней.

– С большим удовольствием, пан профессор,- поклонился смущенный Кольский.

В комнату вошла Люция. Она уже сняла халат. На ней было темное шерстяное платье, а в руках она держала какое-то рукоделие.

– Хо-хо, панна Люция,- обратился к ней Вильчур.- В воздухе запахло каким-то праздником. Держу пари, что изготавливается новое платье.

– Откуда вы знаете?- удивилась Люция.

– Ясновидение!- подняв палец вверх, таинственно ответил Вильчур.- Разве напрасно считают меня сельчане волшебником? Ясновидение!

Он насупил брови и прищурил глаза.

– Сейчас, сейчас… Уже вижу… Танцующие пары… Оркестр… Вот хозяйка дома… А вот и ее муж… О Боже! Это доктор Павлицкий!

Люция и Кольский обменялись удивленными взглядами. Наконец Люция воскликнула со смехом:

– Ну, конечно! Профессор, должно быть, встретил в Радолишках Павлицкого и узнал от него о приглашении на бал.

Вильчур настойчиво замахал руками.

– Не прерывайте, у меня видение: во-первых, это не Радолишки. Вижу, вижу… Это имение… Бал в деревне… Вот какие-то тосты… Да, поднимают тост за здоровье хозяйки… Ее именины… Я вижу вас… А рядом доктора Кольского… Вы как бы в прозрачном облаке… Да… Это тюль… Голубой тюль… И все платье голубое…

– Нет, это действительно невероятно! Откуда вам известно, что платье в самом деле будет голубым? Не из этого же пояса, который я делаю, ведь он же черный. Профессор, не интригуйте уж нас дольше!

Вильчур строго посмотрел на нее.

– Я вижу, что вы осмеливаетесь не верить в мои врожденные способности.

– Осмеливаюсь,- кивнула головой Люция.

– Ах, так, тогда я больше не буду вам предсказывать.

– Подскажите только еще нам, не видите ли вы на этом балу известного хирурга, профессора Рафала Вильчура?

Вильчур энергично запротестовал движением головы.

– Решительно не вижу. Его пышные формы предстают пред моими очами, удобно распростертыми вот на этой кровати и погруженными в крепкий сон.

– В таком случае мы тоже не поедем,- рассудила Люция.

– Даже не думайте! Если вы не поедете, я буду считать это личным

оскорблением. Я убедился, что своим возвращением перечеркнул ваши приятные планы. Кто знает, не сбегу ли я поэтому обратно в Вильно?

После кратких пререканий Люция согласилась отправиться на бал к Павлицким. В сущности, ей этого очень хотелось. Она энала, что встретит там Юрковского, а именно перед ним хотелось показаться в обществе Кольского, чтобы доказать ему, что у нее есть и молодые и красивые поклонники. И если она выбрала Вильчура, то, очевидно, потому, что профессора она ценит значительно выше самых красивых и самых молодых.

И хотя вопрос был решен, в момент отъезда Люция почувствовала угрызение совести и чуть было не отказалась от бала. Не поступила так, возможно, лишь потому, что профессор, казалось, не переживал оттого, что предстоящий вечер ему придется провести в одиночестве. (Емел отправился в корчму и не обещал вернуться быстро.) Наоборот, казалось, что он даже доволен тем, что у него будет время для себя. Весело шутя, он проводил их до брички.

Однако из одиночества ничего не вышло. Сразу же после отъезда Люции и Кольского пришел Прокоп. Как обычно, молча поздоровался и вошел за Вильчуром. Когда они уже сели в его комнате, Прокоп спросил:

– И что там на белом свете слышно?

– Как всегда,- кивнул головой Вильчур.- Грызутся люди за кусок хлеба, как голодные псы за кость, загнанные, одурманенные своими делами. Ничего нового на белом свете.

– Однако же долго тебя не было,- заметил Прокоп.- А это нехорошо.

– Почему нехорошо?- Вильчур внимательно взглянул на него.

– Потому что, видишь ли, по моему мнению, это так: если у кого-то что-нибудь есть, то лучше всегда присматривать. Избу одну оставишь, дверь на замок не закроешь, так обкрадут тебя. Местные, известно, не тронут, но мало ли разных бродяг по земле волочится? Не успеешь оглянуться, как все вынесут. Вильчур покачал головой.

– Мудрено говоришь, Прокоп, так мудрено, что и понять не могу. Я вот приехал, и все у меня на месте. Скажи прямо, что у тебя в голове.

– А, что тут говорить,- буркнул мельник и внимательно занялся скручиванием папиросы.

– Я застал здесь все на месте,- продолжал Вильчур.- Все так, как должно быть. Ни с кем ничего не случилось, больные досмотрены.

– И не только больные…

– Что это значит?

Прокоп нахмурил брови и свободной рукой несколько раз провел по своей седой бороде.

– А я тебе вот что скажу: ты этого молодого докторишку гони в шею, не нужен он здесь. Посидел три недели, а то и больше и довольно. Пусть едет к черту. Покрутился тут и хватит. Я думал, что, как вернешься, сразу его прогонишь, но ты слишком мягкий человек. Еще верхом тут будет ездить и всякое такое… Пусть едет туда, откуда приехал. Не было его тут и хорошо было. Ты его по шее и вон! Вот что!

Старик даже запыхался от возбуждения, а когда закончил, то еще что-то ворчал себе под нос несколько минут.