Профессор Вильчур

Доленга-Мостович Тадеуш

Раздался первый звук никелевых инструментов. Операция началась.

В воцарившейся тишине длинные тонкие пальцы Ранцевича двигались в открытой полости, поблескивая в ярком свете никелем инструментов. На этих пальцах были сконцентрированы взгляды всех присутствующих. Проходили минуты.

Наконец, в открывшейся полости трех долей показалось фиолетовое, а местами желтое окончание опухоли.

Ладони Хеннеберга поддерживали полость, постепенно увеличивая ее, по мере того как двигался ланцет Ранцевича. Пока предположения профессора Вильчура полностью подтверждались. Действительно,

новообразование прижимало поверхность мозжечка, вдавливало своим разветвлением, которое утолщалось по мере продвижения вглубь. Можно было быть уверенным в том, что основной очаг новообразования находится в области между большой спайкой, мозжечком, эпифизом и четверохолмием, но неизвестно было еще, не проникли ли боковые разветвления под правое и левое полушария.

Время от времени глаза оперирующего хирурга поднимались и встречали взгляд Вильчура. Тогда раздавался приглушенный голос профессора:

– Хорошо.

Операция продолжалась. Здесь нельзя было допустить никакой поспешности, а каждое движение требовало напряженного внимания. На тридцать второй минуте неподвижное тело оперируемого внезапно задвигалось. Какое-то неосторожное движение Ранцевича вызвало непонятную реакцию мышц. В то же мгновение в глазах всех присутствующих появилось беспокойство, а Ранцевич, встревоженный, прервал операцию. Мозг не был поврежден, и этот случай не имел значения. Однако это фатально повлияло на психологическое состояние оперирующего.

Это отметили все сразу. Движения ланцета, отделяющего новообразование, становились все медленнее и неувереннее. Лоб Ранцевича покрылся мелкими каплями пота. Ранцевич все чаще колебался, прежде чем сделать следующее движение, все чаще останавливался.

Приближалась самая трудная фаза операции. Видимость оперируемого поля становилась все хуже. Все поняли, что операция закончится катастрофой.

Доктор Хеннеберг бросил на Вильчура тревожный взгляд. На серой поверхности мозжечка безжизненно лежал отросток новообразования, напоминающий язык какого-то животного, спрятавшегося где-то в глубине. Почти вслепую нужно было добраться до его горла.

Внезапно Ранцевич выпрямился и, разведя руки, громко сказал:

– Не могу. Не сумею…

– Но ведь все идет хорошо, – спокойным голосом откликнулся Вильчур. – Сейчас отделите сверху от правого полушария и откроется доступ к спайке.

Спокойный тон профессора, вероятно, вернул уверенность Ранцевичу, и он снова взял ланцет в руку. Спустя две минуты оперируемый задвигался снова в результате незначительного касания хирурга. Это окончательно вывело Ранцевича из равновесия. Он отступил от стола и молча покачал головой. Стало ясно, что он не сможет закончить операцию.

– Это безнадежно, – произнес кто-то из врачей.

– Да, – кивнул головой Хеннеберг. – Нужно закрыть череп.

– Позвольте! – раздался резкий, повелительный голос Вильчура.

Пока присутствующие успели сориентироваться в его намерениях, Вильчур занял место Ранцевича, взял ланцет и наклонился над открытой полостью черепа. Все были поражены. Еще недавно они видели беспрерывно дрожащую руку профессора. Сейчас эта рука уверенно подхватила конец

новообразования, в то время как вторая, держа ланцет в больших и с виду неуклюжих пальцах, выполняла быстрые и ловкие движения.

Вероятно, под влиянием сильного напряжения воли дрожь руки прекратилась.

Среди ассистирующих при операции почти все знали Вильчура давно и видели его за работой. Сейчас они снова увидели его таким, каким он был прежде. Огромные руки, казалось, закрывали все операционное поле. Они копались в этой белой и серой массе, сминая ее. Трудно было представить, как они с такой легкостью и осторожностью прикасаются к мозгу.

Минута шла за минутой, длинные, как столетия. Присутствующие переводили взгляды с рук Вильчура на его прищуренные глаза и сосредоточенно сведенные брови.

Где-то внизу пробило одиннадцать раз. Маленькая ложечка погрузилась глубоко и едва уловимыми движениями исследовала полость. Поиск продолжался достаточно долго. Наконец, ложечка со звоном упала на стеклянную плиту, а ее заменил маленький узкий нож с коротким острием.

Присутствующие замерли. Неожиданно среди белых извилин показалось несколько капель прозрачно-мутноватой жидкости. Заметив это, Хеннеберг решил, что Вильчур прервет операцию, потому что было ясно, что где-то разрезана мозговая оболочка.

Профессор, однако, операцию не прервал.

– Неужели не видел? Неужели не заметил? – подумали одновременно Хеннеберг и стоящий за ним Ранцевич.

Невыносимый жар юпитеров, казалось, был угрожающим.

Вдруг Вильчур погрузил два пальца между раздвинутыми полушариями и медленно достал изнутри что-то напоминавшее морскую звезду лилового цвета с желтыми краями.

Доцент Бернацкий тотчас же подал ему увеличительное стекло, и Вильчур внимательно миллиметр за миллиметром осмотрел удаленную опухоль. В нескольких местах были повреждения и царапины, но можно было сказать, что она была удалена полностью, что внутри ничего не осталось.

– Можно закрывать, – охрипшим голосом сказал Вильчур.

Медсестра приблизилась к нему, держа банку с формалином. Профессор протянул руку, чтобы бросить туда новообразование, но не попал, и кусок синюшного мяса упал на пол. Рука опять дрожала.

Бернацкий и Жук приступили к работе. Вильчур молча направился в гардероб и тяжело опустился на стул. Он чувствовал себя нечеловечески измученным и нервно истощенным. Операция длилась один час и пятьдесят восемь минут. В гардероб вошел Хеннеберг, а за ним Ранцевич и другие хирурги. Никто не обмолвился ни единым словом. Молча снимали халаты, перчатки, и маски. Хеннеберг помог переодеться Вильчуру,

Лишь после длительного отдыха Вильчур спустился вниз в свой прежний кабинет. Вскоре здесь собрались все. Только сейчас Бернацкий спросил:

– Пан профессор, вы считаете, что он будет жить?

– Не знаю, – ответил Вильчур.

– Но ведь операция удалась.

– Теоретически да. Однако я не могу быть уверен в том, не поврежден ли мозг с внутренней стороны. Это во-первых. А во-вторых, не опоздали ли мы с операцией? Об этом мы узнаем лишь после того, как он проснется после действия наркоза.