Профессор Вильчур
Шрифт:
– В Людвиково? – заинтересовался Емел. – Да, приятель, ценю твою интуицию. Я, действительно, еду в Людвиково, но буду тебе безгранично благодарен, Архимед, если ты скажешь мне, какого дьявола я туда еду.
Контролер подал ему билет и пожал плечами.
– Вы как-то странно разговариваете со мной. Когда он ушел, Емел с облегчением вздохнул:
– Вот видишь, генерал, сам того не ведая, ты выкупил мне билет до какого-то паршивого Людвикова. А это прими от меня в подарок как скромный реванш.
Сказав это, подал Вильчуру бумажник.
– Но… но это
– Да, – согласился Емел, – и как раз этому обстоятельству я благодарен за то, что он не стал моим. Ах, фараон, ты возбудил слабость в моем львином сердце. Ладно уж. Осмысленно возвращаю тебе этот опасный предмет, добытый ценою богатого опыта и некоторой ловкости пальцев. А на будущее, Мидас, не советую тебе вешать пальто у самых дверей купе.
Вильчур явно был смущен всем этим происшествием, а Люция посматривала на Емела с нескрываемым беспокойством. Не обращая на это внимания, он не переставал ораторствовать и в следующую минуту спросил:
– Почтенные господа едут в этот Людвиков?
– Да, – подтвердила Люция.
– Во всяком случае, я прошу вас предупредить меня, когда будет эта станция, потому что я должен распорядиться, чтобы запаковали мои многочисленные сундуки.
– У вас довольно много времени, – пояснила Люция. – Еще каких-нибудь двенадцать часов.
– Ах, так? Значит, это где-то недалеко от Северного полюса.
– Нет, приятель, – засмеялся Вильчур. – Не доедем даже до Полярного круга.
– Превосходно, потому что я не взял с собой упряжных собак, саней и эскимосов. Но не могли бы вы мне сказать, какого черта вы туда едете. На отдых? А, император?…
– Нет, приятель. Это – переселение, и отчасти ты являешься виновником этого. Опротивел мне город…
– Убедил я тебя, май диа, открыл глаза на город. Человек обладает массой пристрастий, скрытых капризов, симпатий и антипатий. Рояль стоит, как глупая корова, и ничего не знает о своих внутренностях, о тех сотнях струн, которые способны издавать самые разнообразные звуки. Однако если к этому ящику подойдет виртуоз, он умелыми манипуляциями добудет из него и ад, и рай. Так и я принимаюсь за людские души. Мораль: оставайся со мной и познаешь себя.
Вильчур усмехнулся.
– Ничего не имею против.
– Против чего?
– Против того, чтобы оставаться с тобой. Поезжай с нами, приятель, и останься.
– А, извините, на кой черт?
– Ну, хотя бы в качестве виртуоза. У тебя же нет семьи, ничто не заставляет тебя возвращаться в Варшаву. Посидишь в деревне среди других людей. Вот-вот! Там ты воочию убедишься, сколько есть добрых людей. Ты не хотел верить в их существование.
После коротких пререканий Емел согласился. В конце концов, ему было все равно, где проводить время, а беседы с Вильчуром доставляли ему все-таки удовольствие, и он сказал:
– Ну, что ж, милорд, на какое-то время я могу воспользоваться твоими предложениями.
Профессор успокоился.
– Вот видишь, приятель, наша команда укрепляется, и я убежден, что, познакомившись с этими краями, ты не захочешь их покидать.
– С кем?
– С доктором Люцией Каньской, – сказал Вильчур, движением руки указывая визави.
Шутовское и циничное выражение лица Емела приобрело вдруг сосредоточенный и серьезный вид. Взгляд его долго блуждал по внешности Люции.
– Ваша фамилия Каньская?.. Я не знал этого.
– С рождения, – улыбнулась несколько озадаченная его тоном Люция.
– Вы… вы из Сандомежа? – он не спускал с нее глаз.
– Нет. Я из Меховского, но в Сандомеже у меня были родственники.
Воцарилось молчание.
– Вы знаете те края? – спросила Люция.
Емел долго не отвечал. Наконец, пожал плечами и сказал:
– Человек болтается везде.
Однако было ясно, что фамилия Люции вызвала в нем какие-то глубокие воспоминания, так как с этого момента он умолк и сидел сгорбившийся и хмурый.
– Я когда-то был в Сандомеже, – начал Вильчур, как бы не замечая перемены настроения приятеля. – Это было еще в студенческие годы. Милый городок. Старые дома… Помню ратушу… Красивая ратуша, и улочка направо, и дом из красного кирпича, весь утопающий в зелени. Там мы остановились с другом… А потом купили небольшую лодку и уже на лодке отправились вниз по Висле до Варшавы. В те времена это была настоящая экспедиция, и мы безмерно гордились собой. Это, наверное, одни из самых замечательных каникул, какие я помню. Тогда я учился на первом курсе. Потом пришли годы тяжелого труда. Лето использовалось для практики в заграничных клиниках или просто для зарабатывания денег, чтобы было чем оплатить квартиру и содержание в учебном году…
Поезд остановился на какой-то небольшой станции.
– Вы знали пани Эльжбету Каньскую? – тихо спросил Емел.
Люция кивнула головой.
– Это моя тетя.
– Тетя, – повторил Емел. – Так, значит, Михал Каньский был вашим дядей.
– Да, – подтвердила Люция. – Вы знали их?
– Настолько, насколько один человек может знать другого… Михал Каньский… Ученики называли его тапиром. Сейчас, наверное, выглядит как носорог, толстея и похрюкивая в теплом болоте мещанского гнезда.
Люция покачала головой.
– Его не стало уже двадцать лет назад. Я была маленькой девочкой, когда он умер. Оба умерли. Несколько лет назад умерла и тетя.
Она помолчала, а потом добавила:
– Я очень любила ее и очень ей благодарна. Это была самая интеллигентная женщина, которую я знала.
Она сказала это с желанием защитить память покойной от каких-то неуместных шуток Емела. Но он откликнулся коротким неприятным смехом.
– О, я тоже ей весьма благодарен.
После этого, однако, он отодвинулся в угол купе и погрузился в молчание. Вильчуром тоже овладели какие-то мысли или воспоминания. Люция вынула книгу и стала читать. Поезд шел среди волнистых холмов, поросших молодым лесом и кустарником. Изредка среди них мелькали ярко-зеленые всходы и серые мшистые крыши деревень.