Проект «Ватикан»
Шрифт:
Первое, как ему почудилось, было Экайером. График и внешне неуловимо напоминал Экайера, и уравнение, которое он изображал, несло в себе что-то экайеровское, но что именно — он понять не мог. Может быть, дело в цвете — в графике преобладали серый и розовый цвета, а именно они почему-то ассоциировались с Экайером.
«Нет, цвета тут ни при чем, — думал Теннисон во сне. — Скорее всего, дело именно в тех компонентах, в тех символах, которые слагают уравнения, в зримых очертаниях графиков».
Теннисон мучился, тяжело дышал, покрывался потом, напрягался изо всех сил, пытаясь решить уравнения, но это
Он неохотно, с трудом отошёл от того уравнения, что показалось ему Экайером. «Нужно посмотреть с другого места, — решил он. — Отвести взгляд и посмотреть снова — вдруг тогда все станет ясно?»
Ему обязательно, во что бы то ни стало надо узнать, Экайер ли это.
Окружающее виделось Теннисону в дымке, очертания графиков расплывались, воздух — если это был воздух — колебался, дрожал.
«Если хоть что-нибудь тут стояло на месте, я бы смог все как следует разглядеть», — страдал Теннисон. Вся беда была в том, что вроде бы и не менялось ничего, но во всем ощущалась такая зыбкость, такая изменчивость — того гляди, все растает.
Он исполнил своё намерение — отвёл взгляд в сторону и снова взглянул на то же самое место, в надежде, что застанет график врасплох.
«Экайер» исчез! Пропали серый и розовый цвета. Теперь на этом месте возникли совершенно другой график и другая цепочка уравнений. Они горели ярко-лиловым и золотым цветами.
Глядя на этот график, Теннисон окаменел. Мурашки побежали по спине. В ужасе он закричал:
— Мэри! Мэри! Мэри!
Пытаясь стряхнуть оцепенение, мучительно, напрягая последние силы, он попытался вырваться оттуда, где находился. Но бежать было некуда, и какая-то неведомая, невидимая сила держала его, не давая уйти.
— Нет! Нет! Нет! — кричал он, а кто-то шептал ему:
— Ну-ну-ну… — и ласковые руки гладили его…
Открыв глаза, он обнаружил, что кругом темно, — и это было странно, ведь глаза его были открыты.
Знакомый голос произнёс:
— Нет-нет, Губерт, все в порядке. Просто ему снился страшный сон.
— Джилл… — слабым голосом выговорил Теннисон.
— Да, милый. Все хорошо. Я с тобой. Ты вернулся…
Он лежал на кровати. Над ним склонилась Джилл, а в дверном проёме застыл Губерт.
— Я сегодня задержалась допоздна, — объяснила Джилл. — Думала, ты уже спишь, но на всякий случай постучала, и Губерт впустил меня. Я хотела повидаться с тобой. Мне так много нужно сказать тебе, Джейсон.
— Я был в математическом мире, — сказал Теннисон. — Опять он мне приснился. Джилл, я видел Экайера — он был серо-розовый, а когда я на секунду отвёл взгляд…
— Ты кричал что-то про Мэри. Там была Мэри? Райская Мэри?
Он кивнул и попытался сесть, все ещё не в силах окончательно прогнать кошмарное видение.
— Мэри была лиловая и золотая, — сказал Джейсон. — И это было ужасно!
Глава 19
Двенадцать лет Декер не возвращался к катеру — да, двенадцать лет назад он ушёл отсюда насовсем, а катер остался лежать в небольшом, заросшем густой травой ущелье между отвесными скалами. За годы все вокруг сильно заросло, но не настолько, чтобы катера совсем не стало видно. По всей вероятности, не только Декер,
— Ты здесь, Шептун? — спросил Декер.
Можно было и не спрашивать, но все-таки…
— Да, Декер, я здесь. И глухоман здесь. Он много дней подряд наблюдал за нами.
— На что мы ему сдались?
— А он просто любопытный. Интересно ему. Ты интересен и вообще люди. И мне ты интересен. Зачем ты вернулся к своему началу?
— Это не моё начало, — ответил Декер. — Начало моё не здесь, оно было далеко отсюда.
— Ну, тогда… к своему началу на этой планете.
— Скажем так. Знаешь, что это такое там лежит?
— Ты мне говорил. Спасательный катер. Устройство, которое пронесло тебя в целости и сохранности через пространство, пока не отыскало планету, на которой ты был бы в безопасности, где ты мог бы выжить. А больше ты мне никогда ничего не рассказывал. Мне, самому близкому другу…
— Ты — мой самый близкий друг?
— Если не я, назови другого.
— Увы, ты прав, — признался Декер. — Ну, слушай. Выйдя из анабиоза, я даже не представлял, куда меня занесло. Поначалу мне показалось, что это необитаемая, девственная планета, что здесь нет никакой, даже самой примитивной цивилизации. Я начал её познавать, исследовать. За временем я не следил, но, наверное, многие недели бродил по округе и не видел ничего, кроме дикой природы, и должен тебе сказать, что это мне было по душе. Я решил, что я один-одинёшенек на всей планете. Но как-то раз, на много дней отойдя от катера, я вышел на высокий горный гребень и увидел Ватикан — белоснежные, строгие здания вдали. И я понял, что не одинок, что здесь живут разумные существа, хотя тогда я даже не догадывался, кто они такие.
— Но ты не побежал туда сломя голову?
— Откуда ты знаешь, Шептун?
— Я догадываюсь, потому что я знаю тебя, Декер. Я знаю, что ты за человек — сам по себе, замкнутый, никто тебе не нужен, никому не желаешь ничего про себя рассказывать. Отшельник. Одиночка.
— Все-то ты знаешь, — вздохнул Декер. — Несносное создание.
— От такого слышу, — сказал Шептун. — А ещё гордый очень. Ох и гордый… А почему ты такой гордый, Декер?
— Если бы я знал. По-моему, я всегда такой был.
А глухоман притаился в зарослях на взгорье, на самом краю усеянного валунами плато, и смотрел на них сверху вниз. Только сейчас Декер отчётливо ощутил его присутствие. Догадываться о том, что глухоман неподалёку, он стал ещё до того, как об этом объявил Шептун.
— А глухоман-то все не уходит, — сказал он Шептуну.
— Не обращай внимания, — посоветовал Шептун. — Он просто хочет смотреть на нас — и смотрит. Думает, мы не знаем, что он здесь.
Декер пожал плечами и задумался. Он вспомнил о том дне, когда впервые увидел Харизму и Ватикан, увидел и понял, что он не один на необитаемой планете. В тот день он вернулся к катеру, собрал кое-какие пожитки — инструменты, посуду — все самое необходимое — и отправился в сторону посёлка, только раз остановившись, чтобы бросить взгляд на катер, лежавший в травянистом ущелье — последний, прощальный взгляд.