Проект Омега
Шрифт:
Думаю, он того и добивался.
К моему удивлению, нам удается приземлиться на крыше трейлера целыми и невредимыми. Нас не изрешетили аэродинамическими пулями и не поразили тайзерами.
Тысячеглавая черная гидра разом задрала к нам все свои головы. Головы оволчившихся ирейзеров. Но что-то в них не то. Чем-то они на ирейзеров не похожи. Только трудно сказать, чем именно.
— Игги! — зову я.
— Макс! — доносится до меня его задушенный крик из конца трейлера.
Прыгаю вниз в кузов:
— Не бойтесь! Сейчас мы здесь наведем поря…
И
— Ангел! Что они с тобой делали? Били? Я их сейчас на куски разорву!
И застываю под ее ледяным взглядом.
— Я же сказала тебе, Макс, что это я должна быть командиром, — говорит она устрашающе ровным голосом. — Настало время тебе умирать. Последние рекомбинантные лабораторные образцы уже ликвидированы. Теперь твоя очередь.
— Правильно? — поворачивается она к Джебу.
Джеб торжественно кивает. И весь мой мир проваливается в бездну.
Часть вторая
Снова школа… навсегда
37
Моей головой как будто играли в футбол, пинали ее весь матч шиповками, и уже раздался финальный свисток.
Сердце прыгает, дыхание рваное, и каждая мышца болит нестерпимо. Что происходит, не понимаю. Одно ясно — дело плохо.
Открыла глаза.
«Плохо» — в данной ситуации такое чудовищно неадекватное слово, что, считай, дорогой читатель, оно из другого языка. Языка наивных идиотов.
Я пристегнута к металлической кровати десятком кожаных ремней. Запястья, щиколотки, и по всему телу.
А рядом еще кровати.
С усилием поднимаю голову, подавив накативший приступ тошноты и давясь собственной рвотой.
Слева от меня так же пристегнут к железной койке Газман. Неровно дышит и дергается во сне.
Дальше, рядом с его койкой, постанывая, начинает просыпаться Надж.
Поворачиваю голову направо. Там Игги. Лежит без единого движения и невидящими глазами смотрит в потолок.
За ним Клык. Молча, с упрямым и злым лицом, напрягается всем телом, стараясь ослабить ремни. Замечает на себе мой взгляд. На долю секунды лицо его чуть смягчается и по губам пробегает слабая улыбка.
— Ты живой?
Он коротко кивает и, слегка мотнув головой, переводит взгляд на стаю.
На мгновение опускаю веки, мол, вижу и понимаю. Но ситуация хреновая. Едва заметным движением головы он показывает мне на койку через проход напротив. Тотал! Даже его эти гады привязали. Маленькие лапки в ремнях, в теле ни признака жизни. Если бы не редкие судорожные подергивания, я бы сказала, что он умер. Шкурка в парше, а вокруг носа и пасти грязные проплешины.
Осторожно перекатывая голову — только бы не встряхнуть и без того воспаленный мозг — пытаюсь осмотреть помещение. Это палата или камера? Белые кафельные стены. Без окон. По-моему, за койкой Надж дверь. Но я не уверена.
Игги, Клык, Газман, Надж, Тотал и я.
Ангела здесь нет.
Затаив дыхание, напрягаю мышцы и силюсь
В ужасе смотрю на Клыка. Он вопросительно поднимает брови.
В бесплодной, против всякого здравого смысла, надежде, что это не так, но с отчаянно ясным осознанием того, что иначе и быть не может, я одними губами произношу:
— Это Школа.
Он обводит взглядом глухие стены, потолок, кровати, принюхивается, и я понимаю — он тоже узнал. В его лице я читаю наш приговор.
Мы снова в Школе.
38
Школа — страшное, дьявольское место. Четыре последних года мы только и делали, что пытались отсюда выбраться, сбежать, освободиться. Пытались вычеркнуть ее из своих жизней, из памяти. Школа, место, где над нами ставили эксперименты и проводили опыты, где нас приучали сидеть в клетке и плясать под их дудку. После проведенных здесь лет я никогда не смогу спокойно видеть людей в белых халатах, буду вечно содрогаться при виде собачьего контейнера в витрине зоомагазина, а мой мозг будет входить в штопор от одного вида учебника по химии.
— Макс? — через силу сипит Газзи.
— Что, мой мальчик? — я из последних сил стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно.
— Где мы? Что происходит?
Мне не хочется говорить ему правду. Но пока я подыскиваю какую-нибудь правдоподобную ложь, реальность прорывается в его сознание, и он потрясенно на меня смотрит. Вижу, в глазах у него написано: «Школа». Единственное, что мне теперь остается, это утвердительно кивнуть. Он бессильно падает головой на плоскую железную койку. Его некогда пушистый белокурый хохол теперь похож на пыльный свалявшийся клок шерсти.
— Эй! — очнулся Тотал и робко и нелепо пытается негодовать. — Я требую адвоката!
Но это только слабая тень его всегдашней воинственности. Невысказанная тоска и боль — вот что звучит теперь в его голосе.
— Какой у нас теперь запасной вариант? План Б? Или В, или даже Я? — спрашивает Игги. Он, скорее, безжизненно шелестит, чем говорит. И я понимаю: он уже сдался, поставил на своей жизни крест. И теперь только ждет конца.
Откашливаюсь, прочищая горло и призывая на помощь жалкие остатки своего былого авторитета:
— Конечно, есть. План всегда есть. Во-первых, освободиться из этих ремней.
Чутье подсказывает мне, что Надж тоже очнулась, и я перевожу на нее взгляд. Ее большие карие глаза исполнены горечи. Сжав зубы, она из последних сил сдерживает дрожь. Здоровый фиолетовый синяк раскрасил ей щеку, а на руках просто нет живого места — сплошные следы побоев. Почему я всегда думала о ней как о ребенке? Как о Газзи или Ангеле. Почему она всегда была для меня «младшенькой»?
Она ЗНАЕТ, и это знание написано в ее глазах. Это от него она вдруг сразу на десять лет повзрослела.