Проект "Лазарь"
Шрифт:
Как во сне, мимо проносились неказистые поля подсолнечника, квадраты заброшенных виноградников на холмах, убогие домишки, прячущиеся в неглубоких туманных ложбинах; из динамиков неслась оглушительная танцевальная музыка, которую Сережа нашел в своей магнитоле. Мы пролетали мимо запряженных волами телег и бредущих по обочине крестьян; казалось, все они стоят на месте. Убаюканный движением, измученный бессонной ночью, я не выдержал и отрубился. Мне приснился сон.
Обычно я помню только отдельные фрагменты своих снов, в основном напрочь все забываю, хотя часто ощущаю, какими сны были насыщенными. Большей частью они связаны с войной: мне снились Милошевич, Младич, Караджич, а в последнее время — Буш, Рамсфелд и Рэмбо. Снились ножи, и отрезанные конечности, и изнасилования с применением острых предметов. Иногда у меня бывали «мирные» сны: в них мы — это мы всегда включало в себя Мэри (без Мэри
Но в том сне, в Сережиной машине, нас было только двое: я и Мэри. Мы были в темной чащобе, прогуливали утку на поводке; Джордж зонтиком играл в гольф между деревьями, мячик то и дело отскакивал от стволов. Потом мы оказались на корабле; кажется, он пересекал озеро, огромное, как океан, только вместо воды заполненное подсолнечниками. По озеру плыл маленький мальчик, его кудрявая голова то появлялась, то исчезала среди желтых цветов. Мэри сказала: «Мы его заберем, когда он созреет». Но капитан выстрелил в него из снайперской винтовки, и мальчишка лопнул, как воздушный шарик, а я во сне подумал: «Этот мальчуган… это же я. Не Мэри, нет. Я».
Я проснулся в Сережиной машине с камнем в груди от леденящего кровь отчаяния. Не стало легче и при виде пейзажа за окном: «лада» катилась вниз по крутой грунтовой дороге, вдоль которой послушно, один за другим, выстроились в ряд ветхие домишки. Между домами росли яблони, обильно увешанные плодами ветки гнулись к земле и ломались; все вокруг выглядело заброшенным и унылым. Я не знал, ни где я, ни кто нас везет, и вышел из ступора, только когда Рора лениво сказал мне в спину: «Кажется, он планирует нас убить». Я глянул на Сережино бесстрастное помятое лицо — а что, он вполне мог быть убийцей. Я спросил его по-украински: «Где мы?» Он явно меня понял, но ничего не ответил. Тогда я повторил свой вопрос. Он буркнул что-то по-русски, из чего я понял, что мы должны забрать его подружку.
Подружка оказалась молоденькой миловидной девушкой, чья короткая блестящая юбка никак не вязалась с идиллической разрухой вокруг. Крепко держа девушку за руку повыше локтя, Сережа вывел ее из крохотного, с земляной крышей домика, из трубы которого поднималась в небо тоненькая струйка дыма. Открыв заднюю дверь, Сережа запихнул девушку в машину; Рора отодвинулся, освобождая ей место. «Елена», — сказал Сережа. От девушки пахло парным молоком и глицериновым мылом; на щеках — здоровый деревенский румянец; на лицо падают длинные прямые пряди черных волос. Машина теперь неслась в гору; Елена смотрела в окно. Перепуганный кролик выскочил откуда-то из-под кустов; вокруг — ни души. Может быть, люди тут живут под землей, скрываясь от невидимой чужому глазу опасности? К тому времени, когда мы достигли вершины холма и выехали на асфальтовую дорогу, машина сильно нагрелась: от Елены попахивало уже не молоком и мылом, а навозом. Ведя, если можно так сказать, машину коленом, Сережа снял футболку, продемонстрировав волосатые подмышки. «Симпатичная подружка», — заметил Рора. Елена закрыла глаза и откинула назад голову, притворяясь, что спит. Судя по всему, она ехала с нами в Бухарест.
Узкие извилистые дороги прихотливо петляли между пологими холмами. Сережа курил без перерыва, всякий раз бросая руль, чтобы зажечь очередную сигарету; не задумываясь, обгонял редкие встречные машины, будь то грузовик или легковушка; в какой-то момент мы чуть не раздавили целую свору собак. Надо было бы попросить его ехать помедленнее, но я молчал. От бешеной скорости меня будто парализовало; только в мозгу, где-то глубоко, зашевелился страх. Хотя… в подчиненности необузданному безумию было что-то возбуждающе приятное. Впрочем, я незаметно пристегнулся. На каждом крутом повороте Елена хваталась за спинку моего сиденья; нас с ней объединило пьянящее ощущение полной беспомощности.
Шиппи, заломив Лазарю руку за спину, отчего тот согнулся дугой, громко звал жену. Лазарь на мгновение застыл, не дергаясь, не пытаясь высвободиться; Шиппи все сильнее давил на него, явно стараясь сломать ему руку. Лазарь почувствовал, что еще немного, и его плечо треснет; боль нарастала. «Матушка! Матушка!» — закричал Шиппи.
И все же нам удалось добраться живыми до румынской границы; машин перед нами было немного, пограничники скучали от безделья. На меня нахлынул знакомый страх перед
В этот момент до меня дошло, что Елена едет в Бухарест не по своей воле; мы с Ророй и наши американские паспорта служили благовидным прикрытием, привносили оттенок респектабельности; Сережа, очевидно, сообщил стражу границы, что все мы тут — закадычные друзья, если не родственники. Рора, похоже, тоже догадался, что Елену вывозят насильно. Весьма вероятно, наш безумный разудалый водила давно скорешился с этим пограничником, и тот теперь разыгрывает спектакль для начальства. Положение у нас было безвыходное: даже если пограничник — честный малый и мы сумеем объяснить ему ситуацию, Сережа заявит, что это мы пытаемся вывезти девушку; в результате мы застрянем на ничьей земле между Молдавией и Румынией и, возможно, нас обвинят в торговле людьми. Пограничник — пора, пожалуй, описать его внешность: бледный, лопоухий, с усами — спросил меня о чем-то по-румынски. Поняв одно только слово «Америка», я перегнулся через Сережу и сказал в окно: «Чикаго». Он показал пальцем на девушку и опять пробормотал что-то непонятное. «Елена, — сказал я. — Бухарест». Сережа смотрел вперед, словно он тут ни при чем; мне захотелось разбить ему челюсть кувалдой. Пограничник вернул наши паспорта Сереже — ну конечно, они сообщники! — а тот брезгливо передал наши почему-то не мне, a Pope. Елене, скорее всего, предстоит стать проституткой в борделе где-нибудь в Косове или в Боснии, или на улицах Милана; в Бухаресте Сережа передаст ее своим сообщникам. Что мы могли сделать? Ничего; только ехать с ним дальше.
Румыния была плоская, как блин, дорога — прямая как стрела. Сережа быстро разогнал машину до 190 километров в час, задрал левую ногу на панель управления и уперся головой в подголовник. Елена спала; я то задремывал, то просыпался с чувством вины, ища себе оправдание. Мы не в состоянии ничего предпринять; у Сережи наверняка где-нибудь припрятан нож или даже пистолет, а мне совсем не хочется схлопотать нож в спину или пулю в голову; другого способа попасть в Бухарест у нас нет; не стоит лезть в чужие дела; не исключено, что Елена знала, на что идет; может быть, для нее это единственная возможность вырваться из поганого захолустья; а вдруг она решила таким образом собрать себе деньги на учебу в университете; допускаю, что это был ее собственный выбор. И вообще, кто я такой, чтобы ее осуждать? Каждый человек имеет право сам распоряжаться своей жизнью.
Однажды в метро, когда я возвращался с работы, какая-то женщина с пухлыми красными губами и с лисой на шее забилась в эпилептическом припадке: изо рта у нее пошла пена, лицо искривилось в ужасной гримасе, левая нога задергалась, как рыбий хвост. Пассажиры в вагоне остолбенели; какие-то подростки захихикали; я, не зная, что делают в подобных случаях (я же не врач), ждал, пока найдется знающий человек. Но такого среди нас не нашлось; врача не было; женщина продолжала с пеной на губах корчиться в конвульсиях; кто-то, сжалившись, на остановке вытащил ее на платформу. Пока поезд набирал скорость, я успел увидеть, что какой-то человек, склонившись над ней, вытащил у нее изо рта язык и бьет ее по щеке; вокруг них столпились зеваки. Была бы здесь Мэри, она точно бы знала, как помочь несчастной, и не стала бы мешкать. Когда Мэри вернулась домой с дежурства, я ничего ей об этой припадочной не рассказал.
Я знал, что, окажись Мэри в Сережиной машине, она наверняка бы потребовала, чтобы он сбавил скорость; наверняка сказала бы пограничнику что-нибудь про Елену; нашла бы другой способ добраться до Бухареста; и все бы разрешилось наилучшим образом. И радовался, что моей жены не было рядом, ее присутствие меня бы смущало, как это уже не раз случалось. От тряски меня укачивало и клонило в сон.
— Он засыпает, — сказал Рора; вздрогнув от неожиданности, я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что веки у Сережи слипаются, подбородок то и дело опускается на волосатую грудь, а машина периодически виляет из стороны в сторону. Он собирается нас убить; я не в состоянии этому помешать; Мэри нет рядом. От смертельного страха Елена покрылась испариной, раскашлялась и всхлипывала. Ни она, ни Рора не произнесли ни слова. Получалось, все теперь зависит от меня, хотя наши судьбы были в Сережиных руках. «Пожалуй, — подумал я, — молниеносная смерть — лучший выход из этой малоприятной ситуации».