Продюсер бомжей

Листопадова Анастасия

Барабанные перепонки дребезжат, будто Инна Михайловна вставила свой инструмент мне прямо в правое ухо. Машу палочкой, приказываю ей замолчать, топаю, но ничего не помогает, эта умалишенная сейчас испортит мой праздник.

Она и не думает затыкаться, переходит с форте на фортиссимо, потом и вовсе на fff. Трясу ее за грудки, но старая дура умудряется одновременно брыкаться и дудеть в свою дудку.

– Милиция! Милиция! – вопит, вцепившись когтями мне в лицо.

– Какая к черту милиция?! – таскаю ее за волосы. – Это ты сейчас

поедешь у меня в милицию!

Тяжелая рука – контрабас или литавры – ложится мне на плечо, пока я пытаюсь отжать у Инны Михайловны флейту.

– Мужчина! Просыпаемся!

Ресницы плавит яркий свет – световик шибает прожектором прямо в глаз.

– Але-мале? – амбал в форме светит мне в лицо огромным фонарем.

–В последнем вагоне баба холодная,– басит грубый голос издалека. – Сгоняй их всех в этот вагон и запирай!

– У меня одна пьянь. Сейчас подойду! – мой мучитель, вырубает фонарь.

Я ослеп.

Воняет перегаром и немытым телом. Сквозь звериный храп слышу щелчок закрывающегося замка.

– Выехал наряд! – рапортует рация.

Скашиваю глаза до предела – никого. Напротив – шевеление. Зрение возвращается фигурой парня с соломенными волосами. Он дрыхнет в скрюченной позе, а рукой тянется к пустой бутылке. Лунатик, что ли?

Бутылка соскальзывает с грохотом на пол, и в один прыжок возле нас оказывается мент с рацией на поясе, замахивается на пацана дубинкой. Машинально хватаю бутылку и прикладываю агрессора по загривку, как досталось Сергуне от его малышки.

– Спасибо, братан! – кряхтит мой «попутчик», выбираясь из-под обмякшего тела.

Казенный бас командует за дверью:

– К восьмому! Два автозака!

Где прятаться? Что говорить, если меня схватят? Что отвечать прессе?

– Ты че, тормоз? – окликает меня парень. – Погнали!

Подхватываю пакет с партитурой.

Слышу приказ «Стоять!»

Скатываюсь по ступенькам наружу.

Слышу хруст гравия сзади.

Рация за спиной шипит, что удрали два уголовника. Рядом заливается собака. Ей отвечает целый хор дворняг за бараками.

Слышу сопение парня с соломенными волосами. Он тащит меня за рукав к соседнему составу. Перелезаем под ним, под следующим, выползаем к запасным путям. В голове все крутится – мозги, кровь, мысли, как в центрифуге.

Мутит.

Слышу свист и протяжный гудок отъезжающего поезда.

Стук колес.

Стук сердца в висках.

Сипы в легких.

Слышу тяжелые шлепки ног по грязи и шелест покрышек на мосту над головой.

Слышу захлебывающийся кашель моего компаньона.

Женский голос объявляет прибытие электрички «Шиферная – Москва Казанская».

18.

Кипящий жир брызгает из чебурека на язык. Втягиваю через дырку от зуба воздух, и холодная струя окончательно добивает слизистую. Шершавые краешки языка саднит о кусочки мяса, сдобренного ядреной восточной приправой. Кажется, что лижу терку. Мой новый знакомый сидит с широко распахнутой пастью, на языке – месиво фарша, и шумно заглатывает воздух, как запыхавшаяся собака. Он – бродяга со стажем. После того, как я

огрел бутылкой мента, он мне вроде как обязан, и терпит мое общество за чебуреки, а для меня это единственная возможность хоть с кем-то поговорить. Кроме этого парня, у меня никого нет.

Мясной сок сочится сквозь пальцы, наклоняюсь вперед, чтобы не обделать джинсы. Мой приятель выуживает из запотевшего пакета два слипшихся чебурека и торопливо заталкивает в рот. Он давится от жадности и вытягивает вперед шею, как кот, отрыгивающий шерсть.

– Дай чирик, еще сгоняю, – сипло командует он.

Мы сидим на бордюре напротив станции и пьем за мой счет алкогольный коктейль со вкусом клубники из банки. Пока я угощаю, этот парень будет сидеть рядом.

– Держи! – отворачиваюсь, чтобы он не видел, сколько у меня с собой денег, и отсчитываю несколько десяток.

Моему собутыльнику на вид двадцать – двадцать три, сколько точно, он и сам не знает.

Восемь жестянок коктейля сделали свое дело. В голове шумит, в горле булькает противной отрыжкой с привкусом хмели-сунели. Сидеть ровно уже выше моих сил, сползаю с бордюра и облокачиваюсь на локти, как будто решил подкачать трицепс.

Осенний привокзальный пейзаж нагоняет тоску, но, спасибо алкоголю, я ее уже не чувствую. Я вообще сейчас мало что чувствую. Даже на симфонию плевать.

Мимо нас торопятся в свои теплые офисы раздраженные чистые люди. Они вынуждены делать крюк, чтобы не подцепить от нас блох, или чего там они еще боятся, а я полулежу на поредевшем сыром газоне и сливаюсь с окружающим миром. Или как там говорил учитель йоги, которого мы выписали для Галы из Пенджаба?

Тигра – сирота. На улице лет пять. Из детдома, где его избивали всей группой, сбежал подростком, но вольная жизнь быстро закончилась малолеткой за кражу. В колонии получил погремуху Тигра. «Винни Пух» был единственным диснеевским мультом, который показывали малолетним заключенным по выходным в актовом зале, а три симметричных шрама на его щеках – следы проказ детдомовцев – напоминали усы или полоски. С такой рожей его и вправду можно было брать в мюзикл «Cats» без грима.

Тигра вписывается то здесь, то там, иногда подбирает бутылки. Большую часть времени вообще ничего не делает: спит, валяется на улице, бухает в коллекторах. Работать не любит. Некоторые из его корешей, говорит он, специально идут на кражу, чтобы перезимовать в тепле, но в итоге оказываются не на теплых нарах, а в ментовке. Избитые. Мусорам эти уловки давно известны. Бьют дубинками и шокерами. Поэтому у многих бродяг на руках незаживающие ожоги и ссадины.

Тигра тормозит за рукав прохожего и стреляет сигарету.

Надежней броситься под машину, говорит он, или расквасить себе башку. Правда, «скорая» обычно выбрасывает бомжей по дороге или выгоняет их из приемного покоя на улицу в первую же ночь.

– Сам как? – он передает мне сигарету.

Мотаю головой, затягиваясь, мол, и не спрашивай.

Тигра советует избегать подземных переходов. Компании отморозков иногда забивают таких, как мы, до полусмерти. Могут облить спиртом, поджечь.