Продюсер бомжей
Шрифт:
Он пьет скучный морковный сок со сливками, а я подбиваю его на просекко. Он вежливо отказывается: не видит повода для праздника.
– Может, водяры?
– Может, – пожимает плечами Миша.
Заказываю графин «Белуги» и сардельки из щуки в соусе из раков. Несмотря на скованность в средствах, искренне хочу его угостить и порадовать даже на последние деньги, как влюбленный, который испытывает неловкость за собственное счастье.
Пытаюсь раскачать Мишу, спрашиваю, какие рейтинги у его программы, какие темы будут
– Ладно. Что там у тебя?
– Вот: откорректировал медиаплан. Хотел обсудить.
Придвигаю к нему листок.
– Небольшая заминка с арендой вышла. Да и не хочется всей этой помпезности. Все-таки искусство – не шоу-биз.
На слове «искусство» физиономию Миши корежит, будто у него защемление лицевого нерва.
– Хочу как-то скромнее начать, издалека, – говорю я. – Постепенно… Прикинул тут примерную сетку, но все up to you.
Миша хмуро протирает накрахмаленной салфеткой очки.
– Мне бы раз в неделю появляться в эфире в новом амплуа. Может небольшое интервью или комментарий? Или снимем сюжет, как я симфонию редактирую? Тоже интересно!
Миша нахлобучивает на нос очки и быстро превращается из размякшего ломтя обратно в сухарь. Поджав узкие губы, он быстро пробегает колючими глазками по листку, сгибает его пополам и убирает в портфельчик.
– Можно, – говорит он. – Пакетом штук на сто потянет.
– В смысле?
– Сто тысяч евро, – с невозмутимым видом отвечает икона интеллигенции.
– Это ж «Культура», а не «Первый»! – офигеваю я. – Да и мы же с тобой по дружбе договорились! Так, чисто поболтать о классике… Можно вообще без рекламы. Пару слов скажу, что написал симфонию, не более.
– Или поштучно за эфир: три штуки за минуту, гостем на круглый стол ко мне за тридцать.
– Прикалываешься? И Богомолов тебе тридцать штук каждый раз носит?
– Сравнил… Богомолов – гений. Интересный герой для нашей аудитории.
– Слушай, ну нет у меня сейчас таких денег. Реально!
– Не смешите мои тапочки, как говорят у нас в Одэссе, – отвечает Миша.
Он берется за портфельчик и встает:
– Благодарю за трапезу!
13.
«…
Сафронов обстоятельно закручивает ложечкой растворимый кофе в фирменной кружке. Я пересчитываю деньги.
Двести девяносто два… Двести девяносто три… Двести девяносто четыре…
Он только заехал в кабинет генерального директора «Лучшего радио» и теперь наслаждается премиальными видами «Золотой Мили». Храм Христа Спасителя, Пушкинский, Кремль. Справа – кусочек Старого Арбата, слева – «Красный Октябрь».
Двести девяносто пять… Двести девяносто шесть… Двести девяносто
Каждая вещь в его кабинете с клеймом – позолоченными наушниками и красными буквами «ЛР». Ежедневник, пластмассовые ручки в стакане, коврик для мыши, подставка под горячее, на которой дымится его пойло. Наверное, и труселя у него красные с «ушами» на жопе – эмблемой, приводящей в ужас всю тусовку.
Его гордость.
Его страсть.
Его черная метка.
Дверь заперта на два оборота, чтобы секретарша не застукала. Селектор периодически пищит ее голосом: звонят продюсеры, певички, модные артисты, но Сафронову пофиг.
Двести девяносто восемь… Двести девяносто девять… Триста.
Чтобы заполучить пост генерального директора радиостанции, от появления в эфире которой зависит судьба даже давно состоявшихся звезд, он в течение десяти лет подсиживал коллег, лизал задницу акционерам и водил знакомства только с нужными людьми. Теперь пользуется своим положением на полную катушку.
Триста один… Триста два… Триста три…
Ложечка бряцает в чашке ровными четвертыми, в такт шелесту купюр
Музыка денег.
Его любимая.
Всю остальную он терпеть не может.
Если так пойдет и дальше, придется завести счетную машинку.
За спиной Сафронова сотня фоток в красных рамках – наша общая история. Я даже не понял, в какой момент он ко мне присосался. Так бывает у рыб: крупная особь всю жизнь катает на себе мелкую рыбешку, думает, это ее закадычная подруга, а та на самом деле просто коммуниздит у нее жратву.
Вот, жирный, еще до резекции желудка, Сафронов сгружает мне на руки огромную корзинку от радио «Мегахит» – Афродита возглавляла их хит-парад двадцать пять недель. Не без его помощи.
Жмем друг другу руки на ступеньках «Олимпийского». Я смурной, Вадим, как всегда, довольный. Колхозный «Олимпийский» прикрыт большой афишей с шалашовками в блестках – «Премия Муз ТВ».
Тухнем в жюри «Новой волны».
Горбимся перед микрофонами на какой-то пресс-конференции.
На всех этих фотках у меня мрачная рожа, но не потому, что я – самовлюбленный, зажравшийся сноб, как пишут в инете.
Пересчитываю деньги по второму кругу.
Сафронов, закинув ноги на стол, чистит замшевой тряпочкой голубые мокасины:
– Классные, правда?
Рядом с ним я всегда выхожу бледным, растрепанным, плохо одетым. Каждую неделю у него по-разному лежат волосы или бородка новой формы. Сегодня, вот, щетина зигзагами, а в прошлый раз была густая эспаньолка и завитые усики. Сафронов в душе – артист – и, как многие несостоявшиеся в творчестве большие шишки, очень любит наступить на горло чужой песне.
– Триста пятьдесят! – сдвигаю кучку пятитысячных на противоположный конец стола.
Одна спортивная сумка денег, и вашу новую песню слушает целый месяц вся страна!