Продлёнка
Шрифт:
Мама поддалась не сразу. Она быстро, резко застегнула «молнию» на сапоге и, не разгибаясь, сказала:
— Нельзя считать капризами и штучками нормальные человеческие желания. Понимаешь, Кира, есть разница. Подарок — знак внимания. Нельзя делать подарок, а при этом подчёркивать, как тебе некогда. Это уже — знак невнимания. Совсем другой знак, Кирочка.
Трансформатор не волнует высокое напряжение — он не человек, он гудит себе тихонько, работает, перерабатывает высокое напряжение в низкое, а если надо —
— Начнёшь изучать физику — разберёшься получше. А пока и так хорошо — представляешь хотя бы в общих чертах, чем твой отец там, у себя на работе, занят.
Кирин папа — инженер-электрик, специалист по высоким напряжениям. На заводе его уважают и ценят. И Кира тоже ценит папу. И уважает. И не любит, когда мама на него сердится.
— Сказать вам, что я сейчас куплю? Вот прямо сию минуту? Как только магазин книжный откроется? Сказать? — Кира старается вызвать любопытство. Ну неужели им не интересно, что купит себе их ребёнок на эти три рубля?
Мама спешит на работу, она уже взялась за ручку двери.
— Ну, что ты купишь? — спросила без всякого интереса.
— Краски. Гуашь. Вот что куплю, — без большого вдохновения ответила дочь.
Когда тебя спрашивают без интереса, то и отвечаешь без интереса…
Эти замечательные краски были в цветной коробке. Кира принесла их домой, села за стол и раскрыла коробку. Белые баночки стояли ровными рядами, всего двенадцать красок. Краски были яркие, свежие. Они вкусно пахли, и Кире захотелось немедленно рисовать.
Она раскрыла альбом, взяла кисточку. Рисуй что твоей душе угодно. А что твоей душе угодно? А всё угодно моей душе. Потому что у меня новенькие краски за три двадцать, и мне давно хотелось именно такие — яркие, таинственные, со странным названием «гуашь». А страницы альбома белые, немного шершавые. На такой странице любая краска ляжет ровно.
Кира обмакнула кисточку в жёлтую краску с непонятным названием — пигмент жёлтый. И нарисовала подсолнух. Он качался на ветерке, длинные лепестки разлетались в разные стороны, как лучи.
Потом она обмакнула кисточку в синюю краску и нарисовала синюю птицу. Голубь? Ворона? Галка? Да нет же — синяя птица, та самая, из сказки. Кира с папой смотрели в театре такой спектакль — «Синяя птица». Это был очень хороший спектакль. Правда, синюю птицу так и не показали — её всё время искали и догоняли. Это была мечта одной девочки и одного мальчика. Но Кира не любит искать и не найти. У неё есть краски, есть альбом, и вот она, синяя птица с узкими крыльями, с длинным тонким хвостом. Скорее всего — ласточка. Или стриж.
Кира видела стрижей на берегу реки Зинки, есть такая маленькая речка, приток другой речки, побольше. Прошлым летом папа купил
Кира хорошо помнит тот вечер. Папа примчался домой счастливый и закричал с порога:
— Девчонки! Я купил дом! На реке Зинке!
Мама перестала чистить ванну, откинула с лица волосы:
— Какой дом? Ты что?
— Самый настоящий! Собственный дом. Недорого! Летом будем жить в собственном доме, и пусть исчезнут из нашей жизни дачные хозяйки!
Кира хотела крикнуть «ура», потому что дачная хозяйка Надежда Федотовна крепко въелась в печёнки. Ей все казалось, что Кира рвёт её клубнику. Она говорила притворным голосом: «Скажите вашей Кире, чтобы не трогала ягоды — от незрелой клубнички живот заболит. Мне не жалко ягод, но здоровье девочки — это серьёзно». В самом деле ей было жалко ягод, это было ясно. Кира и не рвала её несчастную клубнику, один только раз попробовала. Или два.
— Какой собственный дом? — Мама не проявляла никакой радости.
Папа не поддавался, он продолжал ликовать:
— Собственный, совершенно отдельный дом! С крышей, с двумя комнатами. И даже сарай.
Когда папа ликовал, а мама была подчёркнуто спокойной, получалось, что они говорят не друг с другом, а каждый сам по себе.
— К собственному дому на реке Зинке нужна собственная машина, — вяло сказала мама.
— Доедем на автобусе, — радостно отвечал папа, как будто ничего нет приятнее.
— А сегодня ты тоже ездил на автобусе? — подчёркнуто скучно звучал мамин голос.
— Меня возил Теневой! Мы ехали прекрасно, с ветерком всего полтора часа. Или два. Роскошно!
— Ах, Теневой! Опять твой дружок. От Теневого не пришло ни одной здравой идеи. — Мама опять стала сердито драить ванну. Она макала тряпку в серый порошок и тёрла с такой силой, как будто хотела протереть ванну насквозь.
— Что плохого сделал тебе Теневой? — Всё-таки папа погас, от ликования не осталось следов.
— Мне он ничего не сделал. — Мамина голова была в ванне, голос звучал как у джинна из бутылки. Кира видела такого джинна в кукольном театре, он говорил гулко и авторитетно. — Мне — нет. Да я и не позволю. Ещё не хватало — мне. Тебе, тебе, мой милый, он вредит на каждом шагу.
— Чем это? — Папа наконец снял плащ и стал варить пельмени в кастрюле.
— Отвлекает тебя от семьи, вот чем. Мне надоел ваш первый «А» — вы взрослые мужчины, и ты, и Семён, и этот Дуб, Клён, как его. А играете в свои дурацкие игры, как мальчики. И первый этот Теневой.
Кира сунулась в ванную:
— Мама, а зато Федотовна не будет командовать. И клубнику посадим свою. И гамак привяжем куда захотим.
— Надоело. — Мама яростно мыла руки. — Понимаешь, Кира, надо смотреть на вещи реально. И жить надо на земле. Не витать. Ты понимаешь, Кира?