Призрак

Риверс Грир

Предполагается, что до подпольного бара будет трудно добраться, и в зависимости от того, как вы попадаете внутрь, вам придется пройти через внутренние помещения оперного театра. Студенты Бордо имеют полную свободу действий, и мы изучили все тонкости, но каким-то образом Рэнд точно знает, куда он идет.

Мы поднимаемся - пролет за пролетом - пока не достигаем самого верхнего выхода на крышу.

— На крышу? Как ты вообще узнал, что сюда есть доступ? Студентам даже не разрешается...

Он нажимает на экран своего телефона более старой

модели, чем я думала, у него есть, и дверь открывается с тем же жужжанием и щелчками, что и двери в туннелях. Как только щелчок заканчивается, он толкает дверь, открывая вид на крышу, и поворачивается с самодовольной улыбкой.

— Во Французском квартале есть многое, о чем Сол Бордо и не подозревает, что я знаю.

У меня сжимается грудь, и я замираю, когда Рэнд втягивает меня в дверь и закрывает ее за нами.

— Рэнд... Что это значит?

Он выходит на крышу и кружится, раскинув руки.

— Посмотри на это, Летти. Новый Орлеан во всей своей красе. Французский квартал во всем его великолепии.

Я следую за ним к зданию со стороны Бурбон-стрит и поворачиваюсь, чтобы осмотреть окрестности. Крыша Нового Французского оперного дома плоская, с кованым железным парапетом высотой по пояс, который окаймляет внешние стены крыши, защищая людей от падения. Со своего возвышения в центре здания бронзовая статуя греческой богини Афины стоит на страже города с круглым щитом в одной руке и копьем в другой. Всего в нескольких кварталах отсюда в ночном небе возвышается Центральный деловой район, а внизу до нас доносятся огни и звуки Бурбон-стрит.

— Это красиво, — соглашаюсь я. — Но, эм, почему мы здесь, Рэнд?

Он срывает маску со своего лица и, наконец, переводит свой дикий взгляд обратно на меня. Дурное предчувствие пронзает ножом мой позвоночник, а сердце бешено колотится в груди. У меня тоже возникает желание снять свою черную маску-бабочку, но я сдерживаюсь, не желая отводить от него глаз из-за исходящих от него леденящих флюидов.

Точно такой же чистый голубоглазый взор, который я помню, когда была ребенком, теперь обращен на меня в ответ. Тот факт, что в нем нет маниакального помешательства, делает его резкие и громкие движения еще более нервирующими.

Так много людей боятся психических заболеваний и тех, кто от них страдает. Некоторые даже заходят так далеко, что верят, что все мы способны быть монстрами. Но люди, которым не требуется безумие, чтобы вести себя иррационально, опаснее всех нас.

— Знаешь, это было предсмертное желание моего брата - владеть Новым Орлеаном. Как думают Бордо. И я вернулся, чтобы наконец осуществить его мечту. Но это дурацкое перемирие мешает. Я думал, что, снова сблизившись с тобой, я проникну Солу под кожу. Но если ему на тебя наплевать… тогда я закончу то, что начал.

Ледяной ужас застывает в моих венах, когда я наконец понимаю, что неуместное доверие, которое было у меня в детстве, снова сбило меня с пути истинного, когда

я стала взрослой. Но на этот раз это было не только за мой счет. Я причинила боль единственному человеку в моей жизни, который заботился только обо мне. Я даже зашла так далеко, что обвинила его в том самом, в чем прямо сейчас признается Рэнд.

Он обходит меня полукругом, и я борюсь с оцепенением в теле, чтобы повернуться вместе с ним и не выпускать его из виду. Когда я оказываюсь спиной к улице, он останавливается и смотрит на меня, зло напрягая свои красивые черты, и я сглатываю, прежде чем сделать небольшой шаг назад.

Поговори с ним. Попытайся понять, о чем, черт возьми, он говорит, а потом убирайся к чертовой матери.

— Ч-что ты начал?

— Ты знала, что твой отец работал на моего?

Это заставляет меня замереть.

— Он это делал? Я знала, что ваша семья помогала нашей, когда мой отец был в перерывах между выступлениями...

Рэнд фыркает.

— Мы не просто помогаем людям, Скарлетт. Никто не заслуживает подачек, и меньше всего твой отец.

Я качаю головой.

— Нет... Мой отец был одним из лучших. Вот почему твой отец спонсировал его...

Мой бывший друг детства заливается смехом.

— В лучшем случае он был посредственностью. У тебя, однако, есть талант. И все же ты планируешь потратить свою жизнь, играя за чаевые, как это делал он. Чего я не могу решить, так это жалкая ли ты или бредишь, думая, что это хорошая идея. — Он делает паузу и притворяется, что думает. — Хотя, учитывая твой диагноз, вероятно, и то, и другое, верно? Хм... Жаль, что кража твоих лекарств обернулась такими неприятными последствиями. Я слышал истории о твоих приступах. На это было бы забавно посмотреть.

У меня отвисает челюсть.

— Это... Это был ты?

Он ухмыляется, в его глазах сияет триумф.

— Виноват. Хотел посмотреть, сколько времени потребуется твоему маленькому другу-Призраку, чтобы выйти из укрытия. Я не предполагал, что он тебя похитит. Скажи мне, ты спала с ним, Летти?

Мои глаза сужаются.

— Это не твое дело.

Он фыркает, прежде чем пожать плечами.

— Да… Я так и думал. Я никогда не думал, что ты будешь настолько распутной, чтобы раздвинуть ноги и позволить ему разрушить себя. Но, эй, я полагаю, это всего лишь издержки ведения бизнеса.

— Что ты имеешь в виду, разрушить себя? — я нервно возражаю.

— Этот ублюдок трахнул тебя и бросил. — Он усмехается, разводя руки в стороны. — Я уверен, что твой милый, наивный маленький мозг верил, что он считал тебя кем-то особенным. Но ты потратила свое тело на монстра.

— Рэнд... — Мои глаза горят, а в груди клокочет смущенный гнев.

Он подается на дюйм вперед, его голова наклонена.

— Он поставил на тебе клеймо?

Этот вопрос заставляет меня моргнуть.