Призрак Проститутки

Мейлер Норман

«Вот почему я тоже капиталист, — признается Фуэртес, — потому что и я психопат. Потому что я жаден. Потому что хочу немедленного удовлетворения своих потребностей. А если у меня возникают проблемы духовного плана, тогда я спешу к своему пастырю за отпущением грехов или плачу психоаналитику за повторяющуюся из года в год попытку убедить меня в том, что алчность — это моя индивидуальность и что благодаря этой своей черте я и принадлежу к человеческой расе. Иногда бывает не по себе от собственного эгоизма, но это пройдет. Капитализм — оптимальное решение проблемы, как сохранить развитое общество, ибо он признает за каждым из нас право на стремление к власти».

Как ты уже понял, Шеви блаженствует, когда есть возможность развалиться в удобном кресле и, попивая anejo,

разглагольствовать. На этот раз он решил провести дихотомию понятий, о которых сам я никогда не задумывался, проанализировав различие между тупицами и дураками. «Разница тут глубокая, — заявил он. — Тупица слаб умом, что печально, но окончательно. Дурак же, в отличие от тупицы, сам принял решение быть дураком. Дураки всегда бравируют отсутствием интеллекта. Их потребность властвовать легко удовлетворяется путем создания препятствий для осуществления чужих деяний. В условиях коммунизма, когда настоящее якобы принесено в жертву будущему, дураки затыкают собой все индустриальные поры. Разгильдяйство и бездействие — вот их тайные услады. При капитализме же алчный дурак оказывается перед мучительным выбором. Оставаясь дураком, он не может удовлетворить свою жадность. Поэтому зачастую он вынужден хотя бы немного поумнеть, чтобы обеспечить себе благоденствие. Поэтому те, кто при коммунизме только и может, что создавать препятствия, при капитализме, напротив, становятся удачливыми мерзавцами и богатым дерьмом».

Не переводя дыхания, Фуэртес далее изрек: «С другой стороны, коммунистические кадры абсолютно необходимы Кастро. Без них его революция лишится всякой организации. С ними же у него есть бюрократический аппарат, способный в какой-то мере управлять страной».

«Значит, по-вашему, коммунизм для Кубы не так уж и плох?»

Как же нелегко выудить из него что-то определенное!

«Не знаю, — ответил он. — Полгода назад я побывал там. Меня поразили женщины. Видели бы вы, как они маршируют и поют, как здорово смотрятся в своих красных блузках и черных юбочках. Коммунизм для них — это солидарность».

Тут я вспомнил, как описывал тех же самых дамочек Проститутка. Если я не ошибаюсь, он назвал это «какофонией похлеще стада блеющих коз».

«Не скрою, — продолжал между тем Шеви, — эти женщины глубоко взволновали меня. Они впервые в жизни почувствовали себя людьми. У Кастро есть природное чутье — он понимает, как создать театр для масс, красочный, грандиозный политический театр. Вот почему, когда Батиста бежал из страны в конце пятьдесят восьмого, Кастро не помчался сразу в Гавану. Он отправился через весь остров из Сьерра-Маэстры в Гавану пешком, по пути останавливаясь в каждом крупном городе и выступая с речью часа на четыре. Над колонной победителей постоянно висел большой черный вертолет. Кастро выбрал потрясающий символ. Ангел смерти над головой, противостоящий свободе. Смерть была существенным элементом его революции. И женщины, как никто, понимают это. В основе испанского мышления лежит убеждение, что мы все приходим на Землю, чтобы истечь кровью и умереть, — это данность. А если у нас будет больше врачей, больше учителей, больше порядочности в экономической сфере — отлично, вот вам и триединство, Троица, если хотите: кровь, смерть и прогресс — революционная программа для латиноамериканцев».

«Почему же тогда, — спросил я, — все это не поняли и не приняли беженцы? Они гораздо левее Батисты, но тоже ведь за свободу». (Должен признаться, тут сказался мой опыт общения с «фронтовиками»: довод прозвучал не слишком убежденно.)

«Это так, — согласился Фуэртес, — но разве любая медицинская операция в нищей стране может быть проведена без воцарения террора? Нет, и еще раз нет, отвечает на это Кастро. Сильнее жадности, говорит он, в человеке только страх. Если эмигранты вернут себе Кубу, наиболее растленные из них, а таких, смею вас заверить, большинство, создадут круговую поруку жлобства. Они растопчут идеалистов».

«И тут вы снова за Кастро?»

«Я ни за тех, ни за других, я — за всех и сам за себя».

Мы обсудили вознаграждение. Он просит многовато — триста

долларов в неделю. Плюс премиальные. По-моему, он того стоит. Фуэртесу явно по нраву существовать в двух измерениях сразу, но я полагаю, что смогу справиться с ним в том случае, если он вздумает повести двойную игру.

Прошу рекомендаций.

Гарри.

Ответ от отца пришел на следующий день. На конверте стоял гриф: СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО. РОБЕРТУ ЧАРЛЗУ.

Сообщение от 29 сентября получено.

Твой уругваец представляется мне изощренным коммунистом и стопроцентным двурушником. Однако личность настолько растленная, что деньги могут заставить его держаться в рамках. Готов одобрить твои действия, если будешь соблюдать следующие правила:

1. Никаких больше политических дискуссий. Вполне возможно, что он зондирует твои позиции и сообщает по принадлежности.

2. Всегда ставь себе определенную задачу. Я буду направлять тебе конкретные задания. Не распыляйся. Тебе нужна мойка, а он всовывает тебе кухонный гарнитур. Сократи его до мойки. Я, разумеется, проверю и перепроверю его на дезу при первой же возможности.

3. Никогда не позволяй себе излишней симпатии. Меня не интересует то, что ты спас ему жизнь.

4. Действуй исключительно в рамках куратора. Ни при каких обстоятельствах не выводи его ни на кого в «Зените» или Эпицентре без моей предварительной санкции.

5. Главная цель его ввода — пока — это жирный кубинец, с которым ты ужинал. Называй его РЕЗЕРВИСТ.

6. Твоего пустомелю-приятеля назовем БОНАНЦА.

ГАЛИФАКС.

27

Вскоре после этого разговора с Шеви Ховард Хант внезапно полетел в Вашингтон и неожиданно получил у Эпицентра разрешение вернуть руководство фронта в Майами. Поскольку распоряжение подписал не кто иной, как Кэл, я посчитал, что решение подсказано моим письмом, но, как мне стало известно позднее, одна из конспиративных квартир в Мехико-Сити была раскрыта местной полицией, и, учитывая общую обстановку, все остальные явки можно было считать проваленными.

Короче, Ховард привез всю шайку назад, в Майами. Он был мрачнее тучи. Мало того, что вся суета оказалась напрасной и к послужному списку не добавилось ни черта, так к тому же еще и Дороти была недовольна срывом едва наладившегося ритма семейной жизни. Снова детям надо менять школу. Да к тому же здесь, в Майами, Ховарду придется использовать собственный дом и в служебных целях. Неужели — ради сохранения легенды дона Эдуардо — он потребует, чтобы дочери пошли в школу под вымышленной фамилией? Ситуация казалась безнадежной, и Ханты на время разъехались: Дороти сняла дом в пригороде Вашингтона, а Ховард вернулся холостяком в свою квартиру в Майами. Естественно, им пришлось придумывать какие-то сюжеты, чтобы объяснить родственникам в Америке, почему они не вместе.

Неурядицы не улучшили его характера. Если я в какой-то момент и воображал, что прикрываю его отсутствие более или менее эффективно, то он скоро нанес удар по моему тщеславию: мой учет был оценен — впрочем, по достоинству — брезгливым «сойдет», но когда речь зашла об отмывке финансовой подпитки эмигрантских фондов, Ховард выразил неудовольствие чрезмерным, по его мнению, количеством банковских операций, перепорученных мной курьерам, в то время как я в свое оправдание напирал на то, что таким образом — передавая не чек, а наличные — проще замести след. На самом же деле проблема состояла в том, что в нашем распоряжении было слишком мало курьеров, которым мы могли бы доверить крупные суммы. Все эти операции, как правило, замыкались на мне, и мне нравилось таскать в потайном поясе тысяч эдак сто. Частично это стало проблемой, когда однажды вечером, раздеваясь, чтобы броситься на Модену, я сорвал с себя все, кроме пояса с деньгами. Сознание того, что ее чуть-чуть таинственный любовник навьючен целым состоянием, разожгло в ней — и во мне тоже — угольки новых неизведанных желаний — да, мне понравилось быть курьером.