Приют
Шрифт:
Мне розог еще не доставалось. Благодаря всё тому же своему нерушимому правилу – слушаться и хорошо себя вести. Но когда мы приблизились к крыльцу, и я увидела, что Агафья, не замечая других девочек, неотрывно следит за мной, у меня зародилось нехорошее подозрение, что шанс отведать «лозы» наконец-то появился. Ноги ослабли, я невольно замедлила шаг. Что если Агафья узнала о том… о том, зачем я вчера лазила на дерево? Ой…
– Дарья, – сухой голос Агафьи заставил меня замереть на ступеньках крыльца, когда я уже думала, что все обошлось, –
Вообще-то никакая я не Дарья. Родители дали мне имя Дайника. Дайка. У нас в деревне никого не называли именами, распространёнными за её пределами. Мы не хотели иметь ничего общего с тем, что принято там. Поэтому родители просто придумывали имена своим детям, или брали их из прочитанных ранее книг и просмотренных фильмов. И те, кто не родился в деревне, а пришел в нее уже взрослым, тоже переименовывались, как хотели. Получалось очень интересно и весело, не то, что здесь, где у каждого в приюте насчитывалось по несколько тёзок, и для того чтобы различать этих детей приходилось добавлять к имени фамилию.
Но через пару месяцев после того, как я попала сюда и начала привыкать к местным порядкам, Агафья отвела меня в церковь, где батюшка спросил, не хочу ли я принять крещение в православную веру? Вопрос был риторический, – не желающим креститься место только в тюрьме, как иноверцам, или того хуже – атеистам.
И меня окрестили Дарьей.
Я остановилась, уважительно склонив голову.
– Да, сударыня?
Агафья молчала пока все мои одногруппницы не прошли мимо, и не скрылись за дверями столовой. Потом сухо бросила:
– Приподними подол.
– А… что?
– Ты слышала, Дарья. Приподними свой подол.
Недоумевая, я ухватилась обеими руками за ткань сарафана и приподняла его, открыв ноги до середины голени.
– Выше, – велела Агафья.
И тут я увидела. На подоле двумя пятнами проступала кровь. Очевидно во время ходьбы, мои коленки начали кровоточить сильнее, а я и не заметила. Но делать нечего – пришлось поднять подол выше и продемонстрировать Агафье боевые раны. Она несколько секунд молча их разглядывала, потом спросила голосом, не предвещавшим ничего хорошего.
– Что с тобой произошло, Дарья?
– Я упала…
Мысли метались в голове, как вспугнутые воробьи под куполом нашей церкви. Сейчас Агафья спросит, где я упала. А если она уже знает? И тогда моя ложь станет ещё одним поводом для наказания, да ещё каким! Уж что-что, а ложь наша воспитательница карала со всей строгостью.
– Где ты упала?
Решив – будь что будет, я принялась врать.
– Вчера после обеда я вернулась в дортуар, чтобы взять тетрадь по истории… Потому что… потому что утром её забыла. А потом, чтобы не опоздать на урок очень торопилась, споткнулась и упала на дорожке.
Это походило на правду, в приюте дорожки между строениями были вымощены крупным гравием, и чтобы, упав на них содрать колени в кровь, особых стараний не требовалось.
– Допустим, –
– Я опаздывала на урок, – пробормотала я, уронив голову на грудь.
– Такое рвение похвально. Тогда почему ты не сделала этого после уроков?
С перепугу на меня снизошло вдохновение и я, вполне натурально всхлипнув, выдавила:
– А… а потому что сестра Марья стала бы меня мазать йодом. А я боюсь… от него еще больнее.
Голос Агафьи слегка смягчился.
– Глупая. Сестра Марья обрабатывает ссадины не йодом, а перекисью водорода. Сейчас же ступай к ней. И… Дарья, посмотри на меня.
Я подняла глаза. Агафья выставила перед собой указательный палец, как делала всегда, собираясь сообщить что-то по ее мнению очень важное.
– Запомни накрепко – ты будущая женщина, а значит будущая мать. И твое тело не принадлежит тебе одной. Та, которая не заботится о своем здоровье, не заботится и о здоровье будущих детей. Есть ли для женщины более тяжкий грех?
Она приподняла брови, давая мне понять, что ждет ответа.
– Нет, Агафья Викторовна… то есть да… то есть, нет, не существует грех…
– Иди уже, – махнула рукой воспитательница, – Я возьму в столовой порцию на тебя.
– Спасибо, Агафья Викторовна, – я снова склонила голову, и заторопилась к больнице, не веря в то, что так легко отделалась. Упала на дорожке, ха! Только такая зануда, как Агафья, всю жизнь прожившая в четырёх стенах, может поверить будто девочка, выросшая в тайге, способна упасть на ровном месте.
Но как оказалось, не только она. Сестра Марья поверила тоже. Она жалостливо охала, пока обрабатывала мне коленки, и костерила всех, кто по ее мнению был виновен в случившемся. От архитекторов приюта, задумавших такое покрытие для дорожек, до министерства образования, установившего настолько короткие перемены между уроками, что дети должны «сломить голову». В итоге мне даже стало стыдно перед доверчивой и доброй Марьей за свою ложь.
Из медпункта я вышла с настолько туго перетянутыми бинтом коленками, что ковыляла вразвалочку, не в состоянии согнуть ноги. Столовая уже наполовину опустела, но Яринка сидела на своем обычном месте, её рыжую голову было видно издалека. Рядом с ней на подносе стоял мой остывающий обед.
– Спасибо, что подождала, – я неуклюже, боком, плюхнулась на стул, вытянув негнущиеся ноги перед собой.
– Фигня, – отмахнулась подруга, – Ну что? Чего Агафья от тебя хотела?
Я коротко поведала события последнего получаса, и Яринка заметно расслабилась.
– Молодца, отмазалась. А то за лазанье по деревьям Агафья бы тебе всыпала.
Я кивнула и принялась за еду, но видела краем глаза, что Яринка не ест, а продолжает внимательно смотреть на меня. Какое-то время я упрямо пыталась этого не замечать, но потом со стуком положила ложку, и повернулась к ней.