Приют
Шрифт:
Бежали мимо стадиона, и крупный гравий больно бил по стопам сквозь непредназначенные для бега девичьи сапожки, бежали мимо прудика, и в нём отражалось зарево бушующего огня, бежали сквозь деревья к забору, туда, куда его жар уже не доставал.
Я взлетела на дерево первая, обдирая ладони о кору начала отчаянно карабкаться вверх, держась за ветки, ступила на забор, прыгнула на ствол по ту сторону. Яринка не отставала, и на землю
Я совсем забыла о наших спрятанных до лета рогатках, но ноги сами вели меня привычной дорогой, к поваленной сосне, я почти споткнулась об неё, и только тогда вспомнила о тайнике. Упала на колени, принялась судорожно разбрасывать прошлогоднюю листву и дёрн. Яринка завозилась рядом. Наконец руки провалились в пустоту, нащупали шуршащий целлофан. Одну рогатку – Бланку, я бросила подруге, две другие, свою Пчёлку и Рога Дьявола Дэна, повесила на шею. В последний момент, когда уже собралась уходить, выхватила из тайника нож, украденный мною у поваров в прошлом году, сжала в руке.
И снова мы бежали. Не разговаривая друг с другом, но неизменно держась плечом к плечу, надсадно дыша, спотыкаясь в темноте, и прикрываясь ладонями от несущихся навстречу ветвей. Бежали, пока не выскочили на дорогу, ту самую, про которую говорил Михаил Юрьевич.
Яринка остановилась, наклонилась, упёршись руками в колени, пыталась отдышаться. Я тоже позволила себе передышку, но только чтобы сообразить – куда дальше. Постаралась выдернуть из памяти карту местности, которую мы сегодня днём (целую вечность назад!) смотрели в интернете. И так – налево нельзя, там идёт ещё одна дорога к храмовому комплексу, велик риск на кого-то наткнуться. Значит, только направо, подальше отсюда и глубже в лес.
Яринка словно услышала мои мысли, простонала:
– Только не снова по лесу, я больше не могу…
Я тоже не могла. И мы побежали по дороге. Сначала во весь дух, так чтобы ветер свистел в ушах, потом усталой рысью, уже борясь за каждый метр. А дорога как назло, вдруг стала резко забирать вверх, карабкаться на холм. Пришлось перейти на быстрый шаг, а скоро и вовсе взяться за руки, поддерживая друг друга. Дыхание с хрипом рвалось из груди, в боку кололо. Всё-таки за годы, проведённые в приюте, я совсем отвыкла от физических нагрузок. Но останавливаться было страшно, и мы упрямо тащились вверх, подавшись вперёд, глядя себе под
Крутой подъём закончился неожиданно, в лицо ударил ветер.
– Смотри! – вдруг выдохнула Яринка, сжав мою ладонь.
Я обернулась.
Здесь, холм, на который мы с таким трудом забрались, поднялся почти вровень с верхушками сосен, с лесом, из которого мы вышли, теперь оставшимся сзади и в стороне. И над ним сияло яркое зарево. Грозно клубящийся столб дыма, подсвеченный снизу багровыми всполохами, поднимался вверх, в чёрное небо.
Продолжала гореть церковь.
Не размыкая рук, прижимаясь друг к другу плечами, долго стояли мы, глядя на зловещее свечение, не в силах заставить себя идти дальше, не в силах вымолвить ни слова.
А потом, краем глаза, я уловила другой свет – чистый, серебряный, и на этот раз сама сжала Яринкину ладонь, заставляя её повернуть голову, проследить за моим взглядом.
Высоко над нами, одна за другой, ярко вспыхивая и почти сразу угасая, падали с неба звёзды.
Эпилог.
О, весенние сны в дортуаре,
О, блужданье в раздумье средь спящих.
Звук шагов, как нарочно, скрипящих,
И тоска, и мечты о пожаре.
Неспокойны уснувшие лица,
Газ заботливо кем-то убавлен,
Воздух прян и как будто отравлен,
Дортуар – как большая теплица.
Тихи вздохи. На призрачном свете
Все бледны. От тоски ль ожиданья,
Оттого ль, что солгали гаданья,
Но тревожны уснувшие дети.
Косы длинны, а руки так тонки!
Бред внезапный: «От вражеских пушек
Войско турок…» Недвижны иконки,
Что склонились над снегом подушек.
Кто-то плачет во сне, не упрямо…
Так слабы эти детские всхлипы!
Снятся девочке старые липы
И умершая, бледная мама.
Расцветает в душе небылица.
Кто там бродит? Неспящая поздно?
Иль цветок, воскресающий грозно,
Что сгубила весною теплица?
Марина Цветаева.
–