Приют изгоев
Шрифт:
И вот в одно мгновение Абраксас будто вынырнул из отупляющей эйфории собственного всевластия и восторженности, охватившей его и весь город… Только что он принимал все это как должное – а сейчас ему было противно и стыдно.
Что же случилось? Что произошло?
Часы пробили полночь… Нет, час… И в тот же миг он отрезвел, очнулся. Почему? Он вспомнил тарелку с ерническим рисунком и поднял руку – тарелка все еще была у него в руке. При чем здесь эта ерунда? Он отшвырнул тарелку, и та с сухим звоном разбилась вдребезги.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
АБРАКСАС
После двух недель отупляющей жары с востока пришла огромная черная туча и вместе с долгожданным дождем щедро насыпала града. После подсчета убытков староста большого товьяр-ского села Лайды пошел к хозяину поместья.
Хозяин Лайды, господин Абраксас принял его, сидя в плетеном кресле на веранде, увитой диким виноградом. Это был человек лет тридцати, нрава тихого и внешности самой невидной, которого в округе не то чтобы не очень уважали, но, скорее, не замечали, как-то не принимали во внимание. Как и все окрестные помещики, он числился в ополчении, но никому из ополченцев-соседей ни разу не пришло в голову на общем сходе выдвинуть его в полковники, не говоря уж в генералы. Замечали его порой разве что мамаши засидевшихся девиц, но ни сам он, ни его хозяйство не были настолько привлекательны, чтобы ради них стоило начинать действовать активнее. К тому же и сам он не проявлял встречного интереса. Был он вдовец, и, хотя со смерти его жены минуло уже больше трех лет, детей у него не было, зато дом так и кишел приживалками – незамужними или вдовыми тетушками или кузинами то ли его, то ли его покойной жены.
– Господин, – начал староста, комкая в руках шапку, – меня общество к вам с просьбой прислало.
– Что такое? – лениво спросил Абраксас.
– Так ведь град побил и сады, и огороды, – сказал староста. – Уж не знаю, что и соберем. А на поле все легло и не встает. Перепахивать надо да сеять по-новому…
Все это Абраксас знал и без него. Староста мог бы и не распространяться о крестьянских бедах.
– Ясно-ясно, – лениво оборвал его Абраксас. – А ко мне зачем явился?
– Так ведь… У вас вроде семенной горох оставался. Не дадите ли в долг? Может, успеет вызреть до осени.
Староста из-под густых бровей поглядывал на хозяина и все теребил и теребил свою шапку.
Общество, как водится, прибеднялось. И всходов после побоя осталось не так чтобы совсем мало, да и сами крестьяне не так уж были бедны, чтобы не иметь возможности прикупить семян на стороне. Голодать, словом, зимой не придется, но вот как же не воспользоваться случаем да не выжалить у помещика побольше… Все это Абраксас, конечно же, понимал и потому ответил с прохладцей:
– Ты шапку-то не ломай, пригодится еще… Значит, так. В долг я вам не дам. Знаю я, как вы отдаете долги. Хотите – покупайте. – Он назвал цену.
Цена была вполне терпима, но крестьянин не мог просто так на нее согласиться.
– Помилуй, батюшка, да у нас и денег-то таких нет, – жалостно запротестовал он. Абраксас поморщился:
– Лесок строевой зимой продали? По весне путина хорошая была? Что же вы прибедняетесь. Покупайте, цена божеская.
Староста потоптался:
– Надо
– Ну-ну, советуйся…
Староста ушел. Абраксас хмуро смотрел ему в спину. «Голодать зимой не будем, – думал он, – но и шиковать не придется. А по осени кузину замуж выдавать. Приданое, подарок жениху, то, се… И все – расходы… Вот и приходится мудрить, мельтешить, мелочиться…»
Абраксас встал, постоял, покачиваясь на носках, задумчиво глядя на сад. Делать нечего, придется ехать в город. Он прошел в комнату, которую принято было именовать кабинетом, но которая большею частью стояла запертой, открыл книжный шкаф и вынул пухлый том в сафьяновом переплете. Это был старинный кодекс, сшитый из нескольких рукописных тетрадей. Раритет! Когда-то за него предлагали хорошие деньги.
Он завернул том в льняной платок и на случай дождя обернул книгу куском козьей кожи. Жаль книгу, но что поделать?
Утром он выехал – вместе с двумя кузинами и пожилым слугой. Мужчины ехали верхом, девушки – в одноколке; та, что правила, и была невеста. Вторая была хоть не красавицей, но с ее приветливым живым характером сошла бы за хорошенькую; Аб-раксас не терял надежды и ее выдать замуж если не в этом, то в следующем году.
Девушки что-то щебетали в предвкушении городских развлечений. Абраксас мрачно посматривал по сторонам. Старый слуга трусил следом на малорослой кобылке и, казалось, совершенно ни о чем не беспокоился.
В городе они остановились у троюродного дяди Абраксаса; это был гостеприимный старик и обиделся бы, если бы родичи предпочли бы иное место. Он скучал и с удовольствием слушал сельские новости: о граде, о видах на урожай, об охоте, о свадебных приготовлениях. За разговорами прошел вечер.
А ночью Абраксасу приснился сон.
Снилось ему, что он лежит на кушетке, а кушетка стоит на веранде его дома в Лайде, только дом окружает совсем иной сад. Не простой и непритязательный, как наяву, а в саду том цветут диковинные деревья, бьют фонтаны и распускают волшебные хвосты диковинные птицы.
Он не видел этого – он знал.
Он открыл глаза на своем ложе и увидел яркий небосвод, на котором при свете дня сияли огромные звезды. Он сел и увидел, что из сада летит к нему сокол. Абраксас протянул руку – на ней вдруг оказалась охотничья перчатка, и сокол опустился на руку. Абраксас пристально смотрел на птицу, и птица, поведя головой туда и сюда, уставилась в лицо Абраксасу круглыми немигающими глазами.
И услышал Абраксас голос.
– Ты – плоть от плоти моей… Жду тебя. Зову тебя…
Абраксас оглянулся.
Он увидел, что со всех сторон к нему словно плывут по воздуху странные, будто отлитые из живого металла, фигуры в накинутых на плечи плащах цвета серебра. Абраксас знал, что это были не люди, хотя имели они вид человеческих фигур – насколько это было только возможно понять под плащами – и двигались подобно человеку, но из-под прорезей в плотно надвинутых капюшонах вместо глаз, которые должны были глядеть на Абраксаса, зияла лишь тьма…
А голос все твердил:
– Вот слуги мои… Жду тебя. Зову тебя… Они поведут тебя… Жду тебя. Зову тебя…