Приют героев

Олди Генри Лайон

И ничего нет.

И никогда не бывает.

Работа у старушечек однообразная, но наблюдать за ними не надоедает. Хотя и за пределами каморки есть много интересного. Если просочиться сквозь трещинки наружу, становится видно: каморка и не каморка вовсе, а черно-белый шарик, чуть сплющенный по бокам.

Красивый.

Нити старушечек тоже черно-белые. Они пушистым венчиком, словно волосики над головой ребеночка, клубятся над шариком, тянутся во все стороны, разделяются, истончаются – но если хорошенько прищуриться, можно увидеть чудеса. Сначала нити пронзают радугу, в которой шарик спит, будто в коконе; пронзают, пьют цветную водичку – и сами

становятся разноцветными. Дальше начинается сияние, как на картинах вокруг пророков, святых и великих магов древности. Только здесь оно живое, а не нарисованное, и куда ярче – глаза слепит. Поэтому надо еще больше щуриться, чтоб не слепило.

Некоторые ниточки заканчиваются в радуге, некоторые – в сиянии. Но часть самых упрямых ползет дальше. Из сияния – в переливчатые струи (зелень, охра, морская синь, а иногда – бурая, противная грязюка). Из струй – в пятна теней, которые движутся, бегают шустрыми паучками; и еще к маленьким фигуркам-куколкам, и к большой статуе, которая бывает разная. Золотая, серебряная, железная или бронзовая, каменная или глиняная, а то и просто дубовая; есть прямо как живые, до последней морщинки, до последней складочки на одежде, а есть – тяп-ляп, топором рублены, будто чумчанские идолы-болванчики.

А колокольчики! веретенца! мешочки, светлячки, змейки… Только надо помнить, что в сердцевине, как лилия в пупке Добряка Сусуна, крутится-вертится черно-белый шарик.

Там старушечки с пряжей сидят.

…У меня всегда так. Я сначала каморку со старушечками вижу, потом – шарик с ниточками, потом чудеса, и лишь потом возвращаюсь. И вижу, что это папа, или мама, или тетя Ингрид, или дядя Освальд к папе в гости пришел, или еще кто.

Люди все так изнутри устроены.

…Свеча, потрескивая, догорает, чадит, пламя дергается, буквы расплываются перед глазами. Я еще плохо понимаю умные слова, но, кажется, вот оно! В памяти всплывают кожаные переплеты книг. «Синонимия аспектов микрокосма» Бальтазара Дотошного, «Семантика связей на уровне эасов» Сальватора Лонге-Тролля, «Тонкие тела: от Канденции до Умбры» Орфеуса фон Шпрее – если бы не они, мне бы ни за что не продраться сквозь мудреную риторику Огастиуса Драбины в «Комбинаториуме Начал». Но имея отца-архивариуса и доступ в закрытые для рядовых посетителей хранилища скриптория…

Чадит, трещит свеча…

…Когда он вошел? Статный красавец, он словно минутой ранее перешагнул раму портрета кисти Винсента Гольфайне: камзол бордового атласа, темные чулки плотно облегают стройные мускулистые ноги, церемониальная шпажка, игрушка с изящной рукоятью. И все эти подвязки, брыжи, буфы, золотые пряжки на туфлях из кожи молодой виверны… Безукоризненно! Льняные локоны парика свободно падают на плечи. Породистое, удлиненное лицо аристократа – вежливая маска, из-за которой глядит плохо скрываемая, зато естественная скука.

Зачем он здесь?

Откуда?

Ах да, наверху в разгаре торжество по поводу трехсотлетия университета! Наверняка кто-то из знатных меценатов. Конечно же, его пригласили – как иначе? – и ему быстро надоело общество ученых мужей, сухарей и педантов…

Смотрю на гостя.

Наверное, так смотрели бы на меня три старушечки из каморки, если бы однажды увидели.

– В этих подвалах? Во тьме кромешной? Дитя мое, убегая от суеты, я не думал, что застану здесь живую душу. Там, наверху, праздник, огни, скоро начнется фейерверк…

Зажат в сильной руке, трехглавый

змей дышит язычками пламени.

Подсвечник.

– Но ведь и вы сбежали от огней во тьму? Не правда ли, ваша?.. – заканчиваю вопросительной паузой, ибо не знаю, как обращаться к незнакомцу.

– Ваше! – смеется он. Белые зубы, румянец на щеках, и неожиданно грустные лучики в уголках темных, внимательных глаз. – Разрешите представиться: наше сумасбродное высочество, герцог д'Эстремьер. Для близких друзей – Губерт, для насмешников и подхалимов – Губерт Внезапный.

Превращаюсь в камень.

– Чем занимается мой просвещенный собеседник в уединении? Вызывает духов из бездны? Пишет историю Отечества? Наслаждается тишиной?

– Размышляю над сутью вещей.

– Вот как? Удивительно! В глуши пыльных архивов… И в чем, позвольте полюбопытствовать, мой рассудительный собеседник видит оную суть?

– Если это действительно интересует ваше высочество…

Овал Небес!

Он слушает.

«Омфалос, как одно из космических начал человека, тесно связано с элементалями Земли – это пуп, начало укоренения и роста зародыша, вплоть до полнообъемной личности. Омфалический культ – культ жертвенности, связанной с вращением во времени, с Кругом Судьбы, смерти и рождения. В отличие от фаллического культа, символизирующего нисхождение снаружи вовнутрь, назначение омфалических связей – обратное…»

…Рыцари в млечно-белом: тролли-снеговики из свиты Ледяной Императрицы. Рыцари в угольно-черной броне: смоляные плащи полощутся на ветру.

Двор разделен на две половины: черную и белую.

– Свет и Тьма!

– Добро и Зло!

– Виват магистру Хендрику!

Помоги мне, Вечный Странник! Дай силы не расплакаться, не расхохотаться в голос. Так они понимают суть бытия, основу Мироздания, философию двух Единств, в сокровенной глубине рождающих Омфалосы, пуповину личности, крохотный шарик, каморку со старушечками… Наивный фарс, балаган, двуцветный маскарад, серьезные мины на полудетских лицах – еще бы! дали прикоснуться к Великой Тайне! теперь мы Посвященные!

Дети играют в войну.

Орден Зари.

Это ничего, это пустяк, я это вытерплю. Главное – теперь есть возможность работать. Вокруг меня целый замок, пусть и маленький; вокруг меня – Майорат, подарок Губерта… Скрипторий, лаборатория, кабинет, возможность приглашать необходимых консультантов. И – книги! Те, которых не нашлось в университете, о которых даже мечтать было страшно. Сегодня привезли Эразма Кудесника: «Пуп земли, как он есть», «Основы Универсума», и кажется, что-то еще. Я изнываю от желания взглянуть, перелистать, но приходится ждать окончания церемонии.

– Свет! Тьма!..

Жду.

«Прославленный семант Годфрей Хагги утверждал, что частица „ом“ означает священный голос, звук, возникший в особом месте („лос“). Слог „фа“ значит „возглашать“. Таким образом, „омфалос“ – „место, где звучит Ом“, центр вибраций маны, истинная завязь пупка личности, а вовсе не божественный фаллос, как считают умники из Коллегиума…»

А у балкона – резные перильца.

Низенькие.

…Жар! Тело горит, мысли путаются. Нет рук, нет ног, ничего нет – лишь судорожно пульсирует сгусток жидкого огня в животе. Тьма застилает взор, свет выжигает мысли. Тьма. Свет. И я.