Привет, Джули!
Шрифт:
Я и о деньгах никогда не думала, точнее об их отсутствии. Я знала, что мы не богаты, но я никогда ни в чем не нуждалась. То есть ни в чем, что можно купить за деньги.
Мэтт и Майк часто что-то просили, и хотя мама отвечала им: «Нет, мальчики, мы не можем себе этого позволить», я понимала это как: «Нет, мальчики, вы этого не заслуживаете» или «Нет, мальчики, на самом деле вам это не нужно». Я увидела все в истинном свете только тогда, когда Брайс назвал наш дом настоящей помойкой.
И касалось это не только
Почему? Папа работал больше всех в мире, и мама иногда работала даже без выходных. Но если они так много работали, почему же у нас ничего не было?
Спрашивать об этом у родителей казалось мне ужасно невежливым. Но со временем я поняла, что спросит придется. Просто придется. Каждый день я возвращалась из школы на своем ржавом велосипеде, проходила мимо сломанного забора и усеянного рытвинами двора и думала: сегодня, я спрошу у них сегодня.
Но не спрашивала. Не знала как.
А потом у меня появилась идея. Я поняла, как можно поговорить с ними об этом и даже немного помочь.
В тот вечер мои братья работали в музыкальном магазине, за ужином мы почти не разговаривали, поэтому я глубоко вдохнула и сказала:
— Я тут подумала, ну, если у меня будет молоток, гвозди и немного краски, я вполне могла бы привести в порядок двор. И сколько стоят семена для газона? Наверное, не очень дорого? Я могу посадить газон и даже цветы.
Родители перестали есть и посмотрели на меня.
— Я знаю, как пользоваться пилой и молотком — это будет такой проект.
Мама перевела взгляд с меня на папу.
Он вздохнул и сказал:
— Мы не отвечаем за двор, Джулианна.
— Не отвечаем?
Папа покачал головой и ответил:
— За него отвечает мистер Финнеган.
— А кто такой мистер Финнеган?
— Человек, которому принадлежит этот дом.
Я не поверила своим ушам.
— Что?
Папа прокашлялся и произнес:
— Он землевладелец.
— Ты хочешь сказать, что это не наш дом?
Мама с папой многозначительно переглянулись, но я не поняла, что бы это значило. Наконец папа сказал:
— Я думал, ты об этом знаешь.
— Но... Разве землевладелец не должен сам все чинить? Например, крышу, когда она протекает, или прочищать каминную трубу, когда она засоряется? Этим всегда занимаешься ты, папа. Почему ты это делаешь, если это его обязанности?
— Потому что, — папа вздохнул, — это проще, чем просить владельца о помощи.
— Но если...
— И, — перебил меня папа, — благодаря этому он не повышает арендную плату.
— Но...
Мама взяла меня за руку.
— Милая, прости, если это расстроило тебя. Нам всегда казалось, что ты знаешь.
— А как же двор?
Папа нахмурился и ответил:
— Когда мы подписывали договор ренты, он заверил нас, что будет сам чинить забор, приводить в порядок двор и стричь кустарник. Очевидно, это никогда не произойдет. — Он покачал головой. — Ми не можем сами это сделать, новый забор стоит очень дорого. Я не могу вкладывать такие деньги в то, что нам не принадлежит. К тому же это дело принципа.
— Но мы живем здесь, — прошептала я, — и все это выглядит так ужасно.
Папа внимательно посмотрел на меня.
— Джулианна, что случилось?
— Ничего, папочка, — ответила я, но он понял, что эго неправда.
— Милая, — шепотом попросил папа, — расскажи мне.
Я понимала, что будет, если я расскажу, но не рассказать не могла. Он так на меня смотрел. Так что я собралась с силами и сказала:
— Лоски все эти годы выбрасывали мои яйца, потому что из-за грязи на нашем дворе они боялись заразиться сальмонеллой.
Папа заявил:
— Но это же глупо!
А вот у мамы перехватило дыхание:
— Что? — воскликнула она. — Пэтси это сказала?
Я опустила глаза.
— Нет, Брайс.
— Но они же, наверное, обсудили это всей семьей! Мальчик же не сам это придумал! — Мама сейчас выглядела так, словно ее вот-вот должны были казнить. Она закрыла лицо руками и сказала: — Я не могу так больше! Роберт, надо что-то делать!
— Трина, ты же знаешь, я делаю все, что в моих силах. Мне жаль, что двор в таком состоянии, мне жаль, что все так сложилось. Я тоже не о такой жизни мечтал, но порой нужно приносить что-то в жертву благому делу.
Мама посмотрела на него и сказала:
— Но это вредит нашей семье. Твоя дочь страдает, потому что мы не можем привести в порядок наш двор.
— Это не наш двор.
— Как ты можешь так говорить? Роберт, очнись! Мы живем здесь двенадцать лет! Если мы хотим когда-нибудь иметь собственный дом, отдать детей в колледж или выполнить другое обещания, которые дали друг другу, мы должны перевести его в государственный пансионат.
Папа вздохнул и прошептал:
— Мы уже много раз это обсуждали, Трина. И ты всегда соглашалась, что для него будет лучше остаться в Гринхэйвене.
Я хотела воскликнуть: «Подождите! О чем вы говорите? О ком вы говорите?» Но разговор принял такой серьезный оборот, что вмешиваться я не решилась. А вскоре они уже так ругались, что вообще забыли о моем существовании.
И вдруг у меня в мозгу что-то щелкнуло. Все встало на свои места. Они говорили о папином брате. Моем дяде. Дэвиде.
Для меня дядя Дэвид был всего лишь именем. Родители рассказывали о нем, но я никогда его не видела. Я знала, что папа навещает его, но не знала когда. Он никогда об этом не говорил.