Привести в исполнение
Шрифт:
Этой фразой он сразу набрал несколько баллов, так как проявил рассудительность, самостоятельность суждений и способность не поддаваться чужим влияниям.
– Все! – пригубив очередную ложку, объявил Ромов. – Давайте тарелки. И разливать самое время… А кстати, – вдруг спохватился он. – Скажите, государи хорошие, по какому такому поводу мы собрались?
Интерес Ивана Алексеевича снова был неподдельным, хотя только он и Сергеев были осведомлены о настоящей цели этого пикника.
Гальский и Тимохин думали, что они тоже в курсе дела: Сергеев хочет посмотреть нового сотрудника.
И только сам Валера Попов полагал, что выезд на рыбалку посвящен его недавнему поощрению, потому вопрос Наполеона его смутил, хотелось ответить что-то остроумное и отводящее внимание, но ничего подходящего в голову не приходило.
За него ответил Сергеев.
– Повод, товарищ полковник, серьезный. Валера работает у нас недавно, а уже получил поощрение в приказе. Потому предлагаю выпить за нашего молодого друга и пожелать ему такой же успешной службы в дальнейшем.
Тон майора был торжественным. Гальский и Тимохин решили, что они не ошиблись в своих предположениях. К такому же выводу пришел и Попов.
Все выпили и принялись хлебать обжигающую, неожиданно ароматную уху.
– Ну, молодец, аксакал, – с набитым ртом похвалил Гальский. – На скорую руку да не из свежака… А если сазанчик попадется или там стерлядка…
Молчаливый Тимохин открыл вторую бутылку водки и снова налил по полстакана.
– За старейшего сотрудника МВД, нашего аксакала Ивана Алексеевича, – провозгласил Сергеев. – Дай Бог нам всем так пить водку в его возрасте!
– Спасибо, Сашенька, – польщенно, но с некоторым смущением сказал Ромов и, приветливо улыбаясь, чокнулся с каждым, после чего выпил содержимое своего стакана как воду. Он действительно мог огреть литр белой и заметно не пьянел: только краснел нос да лысина покрывалась потом.
А лихо опрокидывающий стаканы Сергеев был трезвенником и, чтобы избежать упреков и неизбежных приставаний, добился больших успехов в подмене жидкостей.
– А скажи-ка мне, Валерочка, – ласково пропел Иван Алексеевич. – За что ты получил поощрение?
– Да так, – отмахнулся Попов. – Залез в бронежилете на шестой этаж.
«Торопится старикан, – подумал Сергеев. – С этим вопросом надо бы подождать…»
У костра наступила тишина. В приближавшейся вплотную темноте что-то шелестело и похрустывало.
– Сейчас хоть эти штуковины есть, какая-никакая, а защита. А у нас что? Только каска на голове, – печально заговорил Ромов. – Я сейчас знаете что вспоминаю? Костер вот этот, лес… Точно так мы тогда сидели у костерка, покушали, курим, греемся, мороз-то под сорок. Вдруг – трах! трах!
Ромов дважды взмахнул рукой.
– Мы за автоматы, автоматы у нас почти сразу были, это да, как дали из восьми стволов! И снова тишина, он один был…
– Фашист? – не утерпев,
– Дезертир, сволочь…
Багровые блики высвечивали лоб, нос и щеки Наполеона, вместо глаз обозначились темные провалы.
– Меньше минуты вся эта кутерьма, а у нас один – фамилию не помню, хороший мальчонка, в очках, студент, что ли… Лежит готовый! Э-э-эх!
Иван Алексеевич покрутил головой.
– Две пули в шинелку на груди вошли – маленькие такие дырочки… У того-то и было всего два патрона – вот они оба… Шинелка разве защитит. А костерок – как сейчас, может, чуть побольше… Давайте-ка, ребяточки, выпьем, чтоб войны не было…
Глухо ударились стаканы. Сергеев незаметно сжал руку Наполеона: мол, не тебя же вывезли на смотрины… Тот обиженно высвободился.
– Сейчас, ребяточки, вспоминаю все отчетливо так – все мысли, и волнение, и тревоги. А вот интересно, тебе, Валерочка, что запомнилось на шестом этаже этом?
«Ну, старикан, – восхищенно подумал Сергеев. – Вот это подвел издалека… Артист!»
– Когда лез, боялся сорваться, – железяка эта проклятая вниз тянула, – отстраненно произнес Попов. – Боялся, что он выглянет да влупит сверху: каски-то не было… Боялся, что до балкона не дотянусь, что дверь в квартиру заперта… Зашел – поспокойней стало: левой рукой лицо закрыл и крадусь на выстрелы. Заглянул в кухню, он обернулся, видно, почувствовал, глаза бешеные, оскалился, ствол свой поволок в мою сторону, да я-то уже наизготовке, как дал – и все!
– Неужто насмерть? – изумился Ромов.
Попов молча кивнул.
– Прокурор, наверно, тебя помучил! – посочувствовал Иван Алексеевич. – Они дотошные, бумажные души! Небось спрашивал: почему в ногу не стрелял да в руку не ранил?
– Спрашивал, – подтвердил Попов. – Только там расчет другой шел, не тот, что в кабинете.
– Ну если б ты ему в плечо замочил, то тоже вывел из строя, – вмешался Сергеев. – Наверно, боялся промазать?
Попов помешкал с ответом.
– Если честно, то я когда коридор проходил, заглянул в ванную, а там его жена в петле… И у меня как омертвело все… Не увидел бы – брал бы живьем…
– Да-а-а, – неопределенно протянул Иван Алексеевич. – Прокурору об этом не говорил?
Попов отрицательно покачал головой.
– И правильно. Не надо им, крючкотворам, душу открывать…
Иван Алексеевич внезапно засуетился.
– А давайте-ка мы, государи мои, выпьем за людей, которые не боятся жестких решений. Пускать слюни в светлом кабинете – охотников много, а сломать бандита в темном переулке – некому. Сейчас уже и наши бояться стали – кто преступника, а кто прокурора. Разве такое видано?!
Ромов «завелся».
– Если только щитом обороняться, а мечом не рубить, разве порядок будет? Сейчас пишут разные умники, чтоб расстрел отменить, и что получится? Давайте Лесухина отпустим, пусть он еще пару трупов сделает! Только для кого такая гуманность? Для людей или для зверей?
– Это перегибают палку, – впервые за вечер высказался Тимохин, до сих пор только выпивавший и закусывавший. – У нас еще условий для такой отмены нету.
– Я удивляюсь, – запальчиво говорил Ромов, и голова его заметно тряслась. – Ведь пишут умные люди, ученые. Они там, в облаках, но неужели не знают, что на земле делается? Вот ты, Валерик, отпустил бы Лесухина?