Приведен в исполнение... [Повести]
Шрифт:
— Старшему благодарность за эту деталь, — сказал Егор Елисеевич. — А церковь на каком расстоянии от сторожки?
— Это и без дневника ясно… — Барабанов начал тереть лоб. — Там метров пятьдесят.
— Значит, — подхватил Егор Елисеевич, — берем план Ваганьковского кладбища и проводим окружность, центром которой является, сторожка. Радиус берем сто метров. В зоне будет сотни три надгробий… Если предположить, что весточки кладутся не на каждую могилу, а только на монументальные надгробия — число вероятных тайников сократится до сотни,
…Солнце высветило пилоны кладбищенских ворот, на фоне темно-зеленой, уже набравшей летнюю силу листвы они смотрелись совсем белыми. Церковь, как и обычно в это время, окружала густая толпа, глазастый Еремин сразу же заметил сторожа — тот стоял среди прихожан и истово крестился.
— Вчерашний день ловим… — невесело обронил Еремин. — Да какая к черту наружка выявит его связи в такой толпе?
— Ты уже предлагал… — улыбнулся Барабанов. — У каждого памятника поставить пост наблюдения. Стратиг…
— А что, ребята, — вдруг спросил Егор Елисеевич, — вы никогда не думали, почему на кладбищах такая чертовски зеленая листва?
— Чего? — обалдело протянул Еремин. — Вы это про чего?
— Про листики, Дима, — уточнил Барабанов. — Так какие у тебя размышления на сей счет? Поделись!
— Да не знаю я! — отмахнулся было Еремин, но, поймав совсем уж насмешливый взгляд товарища, добавил: — Простее простого все. Из покойников деревья растут, а они — самое лучшее удобрение!
Егор Елисеевич покачал головой и улыбнулся.
— А ты, Петя?
— Не ко времени разговор, — сухо ответил Барабанов. — Однако причин много. Одну, сколь ни пошло звучит, стратиг назвал верно. А еще… — Он задумался. — Печальное место… Угнетающее. По простой справедливости должно же здесь быть хоть что-нибудь радостное?
— Верно мыслишь, — кивнул Егор Елисеевич. — Перед войной мне довелось побывать в Швейцарии, в городе Базеле. Времени, конечно, не было, но минутку я нашел и в музей заглянул. И вот одна картина оставила во мне такое сильное впечатление, что я ее до сих пор перед собой как наяву вижу… «Остров смерти» называется. А художник — Арнольд Беклин. Кладбище изображено. Загробный мир. И переправляет туда душу умершего на лодке сам Харон. И такие на этом острове зеленые кипарисы, такой они неописуемой красоты, что наверняка всем умершим в радость…
— Поповщина это… — без улыбки сказал Еремин. — Глупость… Этот ваш, как его там, художничек в угоду богатеям дурит людям головы, вот и вся недолга!
— Ты считаешь? — грустно спросил Егор Елисеевич. — Жаль, если так… Но не думаю. Это ведь не икона.
— А вы зачем в Базеле оказались? — с любопытством спросил Барабанов.
— Курьером ездил, — сказал Егор Елисеевич. — Оружие мы купили, так я деньги вез… Ну ладно, пошли работать:
— Может, в толпе потремся, — предложил Барабанов, — поможем бригаде?
— А это твое дело? — спросил
Миновали церковь, сторож стоял на том же месте и крестился еще истовее, толпа пела «Спаси, господи, люди твоя…».
— А вот как они насчет царя споют? — приостановился Барабанов.
— А хоть как, — улыбнулся Егор Елисеевич. — Николай Второй на Урале в неизвестном месте зарыт и ни от каких песнопений из земли не встанет. Кому охота — пусть поет, будем снисходительны.
По заросшей тропинке свернули в глубину кладбища. Мощный хор позади и в самом деле пожелал на высокой ноте «победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу», потом голоса смолкли, и стало совсем тихо. Но едва оперативники успели разойтись в разные стороны, послышался встревоженный голос Еремина. Он стоял около высокого мраморного обелиска с медным крестом и показывал на клочок бумаги, засунутый в щель между основанием обелиска и постаментом. Егор Елисеевич вытащил листок, это была почтовая открытка без адреса. На чистой стороне кто-то не слишком умело изобразил огромный кукиш. Егор Елисеевич посмотрел на своих подчиненных и вздохнул:
— Эффектно, конечно… Но я считаю так: дело это мертвую точку перевалило. И скоро ему конец…
Оставалась последняя «ниточка»: Храмов. В справке, полученной из МЧК, говорилось: «Храмов Юрий Евгеньевич, из дворян Московской губернии, поручик, командир роты Московского юнкерского училища. В связи с тем, что училище принимало участие в октябрьских (1917-го) боях на стороне контрреволюции, вышеназванный Храмов Ю. Е, постановлением МЧК от 2 января 1919 г. был превентивно заключен в Александровский концентрационный лагерь — до окончания гражданской войны. Освобожден 18 апреля 1921 года».
Местожительство Храмова — Харитоньевский переулок, дом 2, квартира 8 — проверялось неоднократно, но двери там были наглухо закрыты, соседи по лестничной площадке Храмова ни разу не видели, о его родственниках или иных связях никто и ничего не знал. После очередной проверки Барабанов зашел в домоуправление и позвонил Егору Елисеевичу.
— Глухо, — сказал он, прикрывая мембрану ладонью. — Перед порогом — пыль, замок не тронут… Соседи молчат. — Он подождал, не даст ли начальник каких-либо указаний, но тот промолчал, и Барабанов опустил трубку на рычаг.
— Храмовым интересуетесь? — вдруг спросил бородатый, похожий на апостола с рождественской открытки домоуправ. Он сидел за огромным письменным столом и перебирал папки с бумагами. — А с дворником не разговаривали?
— Само собой. Утверждает, что ничего не знает.
— Ну, это понятно… Анисим честно служил прежнему режиму и советскую власть пока воспринимает с трудом… Налаживайте отношения, товарищ… Дворники — это главная ваша опора.
— Да вам-то почем знать? — искренне удивился Барабанов.