Приведен в исполнение... [Повести]
Шрифт:
— Прошу садиться, — вполне светски произнес Анатолий Кузьмич, отодвигая стул и запихивая крахмальную салфетку за воротник. — Все распрекрасненько… — Он подвинул Шаврову серебряную миску с икрой, из которой торчала ложка. — Начинайте, прошу…
Водку из хрустального графина разлили молча.
— За нашу дружбу, — оттопырил мизинчик Анатолий Кузьмич. — Но если есть другие тосты — готов выслушать.
Шавров выпил и, зачерпнув ложкой икру, набил полный рот.
— Вкусно, — подтвердил Анатолий Кузьмич, но закусывать не стал. — До десятой
— А я и не стесняюсь, — нагло улыбнулся Шавров. — Семь бед, один ответ.
— Не новая, но глубоко верная мысль, — согласился Анатолий Кузьмич.
Дверь снова поползла, пропустив Зиновия. Он с порога подмигнул Шаврову, сказал доверительно:
— В лучшем виде. Доставил, положил… Позвольте присоединиться?
— Милости просим… — Анатолий Кузьмич бросил на Шаврова задумчивый взгляд. — Вот ведь какая картина вырисовывается… — Он посмотрел на часы. — Теперь — без трех минут полночь, а рассветает нынче рано, в четвертом часу алеет восток, и птички начинают разливаться. Каков же вывод из сей лирической сентенции?
Шавров старательно жевал, и, не дождавшись ответа, бандит продолжал:
— Простой вывод, Сергей Иванович… Самое позднее — в шесть утра Жгутикова найдут и пойдет шухер. Так что вы решайте — с нами вы или против, «про» или «контра», так сказать…
— Странная игра слов… — Шавров придвинул к себе заливное. — Если «контра», то не контра…
— А если не контра — Зиновий отвезет вас на Ваганьково. Так что же?
— Ладно. Скажу «про» и стану контрой. Тяжелы девять грамм, не снесу…
— Да будет вам… На пустом ведь заблудились. — Анатолий Кузьмич разложил на скатерти несколько накладных. — Узнаете?
— Допустим.
— Значит, признаете, что вручили мне сегодня триста ящиков воблы, предназначенной рабочим Прохоровской мануфактуры?
— Трехгорной.
— Прохоровской. Я вам уже объяснял, что это одно и то же. Так вот: вместо голодных рабочих и не менее голодных членов их семей эту воблу сожрут, запивая водочкой, отбросы общества.
— Накладные поддельные.
— Вы этот довод собираетесь привести следователю трибунала? То-то же… В случае чего наш человек покажет на допросе, что вы действовали по его приказу, другими словами — что вы наш агент. Подумайте, сможете ли вы опровергнуть это…
— Неужели кто-то из вас захочет добровольно скончаться? Только чтобы мне навредить?
— Я сказал: в случае чего… — посуровел Анатолий Кузьмич. — Умирать будем все вместе, если вам от этого легче… — Он подошел к стене и отодвинул штору. Шавров увидел дверцу небольшого сейфа, вделанного прямо в стену. — Это не сейф, — объяснил Анатолий Кузьмич. — Вернее, не только сейф… — Он взял у Зиновия связку ключей и, отыскав нужный, открыл дверцу. — Это окно в зал, — улыбнулся он. — Прежние владельцы заведения наблюдали отсюда за клиентами. Отсюда много можно увидеть…
— Пинкертоновщина… — хмыкнул Шавров. — Что вы мне голову морочите…
—
— Бросьте, — вяло махнул рукой Шавров, ошеломленно отметив про себя, что Анатолий Кузьмич знает про НКПС. — Дешевка все это.
— Отнюдь. — Анатолий Кузьмич распахнул дверцу сейфа шире.
Движимый каким-то болезненным любопытством, Шавров подошел. В глубине и в самом деле светилось окно, сквозь которое хорошо был виден зал. Один из посетителей в защитном френче и щегольских крагах бутылками заливисто хохотал в обществе трех размалеванных женщин. Стол был обильно уставлен самой изысканной едой.
— Это товарищ Алабин, из фининспекции, — прокомментировал Анатолий Кузьмич. — А его подружек вы завтра можете найти у Менабде, в Леонтьевском. Там биржа проституток. А правее, через два столика — Катышев, из торговли, рядом — Муромцева, она инспектор Наркомпроса. Все это представители вашей власти. Разложившиеся. Хотите — могу показать еще?
— Не трудитесь… Я допускаю, что весь этот зал состоит из подонков и гнилых перерожденцев. Только при чем здесь революция и советская власть? Этих… мы расстреляем рано или поздно, а смысл нашей борьбы останется прежним, вы же умный человек.
— Наверное… — Анатолий Кузьмич задумался. — Понимаете, вы ошибочно считаете, что всех этих подонков и гнилых перерожденцев, как вы изволили выразиться, произвели на свет жадность, слабоволие и трусость. — Он остро взглянул и добавил с ухмылкой: — В чем вы, уважаемый товарищ, вот уже битый час обвиняете и себя… Угадал? Ну, не сердитесь, не вспыхивайте, порох вы этакий, жадность, конечно, к вам не относится… Я о другом. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что все эти люди, даже самые молодые, сформировались в старом обществе? У них в крови разного рода привычки, а это, согласитесь, — сила! Они наполнены пережитками, хотя, конечно, выражение это очень неточное. А вы хотите под революционный оркестр, за пять минут, вывернуть души людей, выполоскать их и сделать новыми. Не получится…
— Вы говорите о дураках и фразерах. Они есть, их много, они мешают нам и невольно помогают вам. Ну и что? Авторитетные люди из нашей среды знают это и предостерегают от этого. Я читал: гроб старого общества стоит в нашей комнате и заражает и разлагает. Сейчас меня, например. Пусть. Я ничего не решаю. Умру — сто других на мое место встанут.
— Встанут, конечно, — вмешался Зиновий. — Да вам-то какая корысть? Вы-то гнить будете. Истлевать… Да по мне — хоть потоп после меня. — Он вытащил из кармана огромный бумажник и разложил пред Шавровым какие-то документы. На первом стояла подпись Дзержинского, Шавров хорошо знал ее — видел в НКПС.