Привал на Эльбе
Шрифт:
Костюшка смотрел на врагов, как они чесались, и гордился. Только досадно было ему, что генерал не рвал свою шкуру. Видимо, его белье не стиралось в прачечной. Дед Анисим играл и припевал:
Ой, дед, дедуленька, А где ж твоя бабуленька? Тут была, тут нимаш — Поихала на кирмаш. Чи ни черт не понес, Не подмазавши колес.Переводчик перевел прибаутку. Но она не произвела впечатления на генерала. Времени прошло немало, а никто не показывался. Выдумка
— Я тебя, старый азиат, повешу! — выхватил Хапп дуду у Анисима и разбил о его седую голову. — Несите вторую веревку, — приказал он солдату. — Заготовьте надпись: «За обман», — сказал он адъютанту.
К перекладине виселицы была привязана вторая веревка. Генерал не стал допрашивать и бить деда Анисима. Это занятие надоело ему. Когда сделали петлю, принесли ящик, и генерал сказал:
— Поставьте этого дударя. Сначала я повешу этих двух, а вас потом расстреляю за то, что скрываете партизан.
Костюшка трясся от страха. Ему в глазах мерещилась сестра, качающаяся на веревке, ребята, падающие в крови на родную землю. Пионер решил признаться — спасти всех от смерти. Он вышел вперед и хрипло выкрикнул:
— Генерал, вешайте меня. Я взорвал склад.
— Это что за щенок? — фыркнул Хапп.
— Не верите? Разрешите показать, с кем и как я взорвал склад. Вот там, — показал он вперед. — Только их не вешайте. Они не партизаны.
Генерал Хапп послал солдат с Костюшкой и посмотрел на Веру и Анисима. «Может, действительно не партизаны? — подумал Хапп. — Освободить? Нет. Она меня обманула… И старик хитрый очень. А мальчишку при всех обстоятельствах казнить: сам признался…»
Солдаты вернулись с Костюшкой, принесли чучело. Костюшка воткнул его в землю и рассказал, как был взорван склад.
— Я знаю, отчего чешутся ваши солдаты, и знаю, как можно вылечить их от зуда.
Генерал вытаращил глаза. Может, действительно знает? Это заставило задуматься Хаппа. Он обвел взглядом чешущихся солдат, оцепивших жителей села.
— И на вас тоже нападет зуд, генерал. Вы тоже умрете от зуда, — попал мальчик в уязвимое место.
Он и не думал, не гадал, что его слова будут иметь какое-либо значение. Но по выражению лица Хаппа можно было догадаться, что тот занервозничал. «Может, попросить этого пионера? Вот страна. Видно, не зря сказал граф, что «советские люди насквозь идейные и смертью их не запугаешь», — подумал генерал. — Да, одними угрозами не заставишь сказать даже этого желторотого пионера. С ним пока придется понянчиться. Надо его подкупить, выудить все у него. Что за зуд? Как избавиться от него?» — размышлял Хапп. Хотя он считал, что здесь все в его власти, но напасти оказались неподвластными даже ему. Генерал попытался казаться добрым, как лиса в курятнике, которая петуха братцем называла, пока не достала с шеста.
— О, ты бравый юнец, — заговорил Хапп ласковым голосом. — Таких отважных надо жалеть. Ну, скажи, отчего зуд?
— Освободите сестру и деда, — указал Костюшка на Веру и старика, поставленных под виселицу.
— Она твоя сестра? — будто спохватился генерал. — Освобожу.
Дед Анисим слез с ящика, помог сойти и Вере и увел ее в хату.
Костюшка стоял перед генералом, радовался и дрожал. Спасены они; или еще настигнет их смерть? Пионер думал, как лучше ответить, чтобы немецкий генерал не заподозрил подвоха. Понимал Костюшка и то, что палач глядит на него лисой, а дышит волком, одной рукой хлопает его по плечу, в другой держит петлю. Хапп лестью выманивал тайну зуда, надеялся, что перепуганный паренек скажет правду, как избавиться от небывалой чесотки. Солдаты чесались и чесались. Костюшка в душе радовался и проклинал гитлеровцев:
— Ваших солдат покусали зловредные комары. Чтобы вылечиться, надо поехать в лес на «волчью могилу», покупаться там в целебной воде. Тогда зуд пройдет.
— Все? — прошипел Хапп.
— Все, генерал.
— Повесить в назидание другим! — приказал Хапп. — Чтоб другие не помышляли творить нам вред и обманывать нас. Повесить партизанку и старика, а потом всех остальных расстрелять.
Одни солдаты побежали за Верой и дедом Анисимом, другие схватили Костюшку. Они положили один на другой два ящика. Затем поставили на них пионера, накинули петлю на тонкую ребячью шею и выбили из-под ног ящики.
Выплыло солнце из-за дальнего леса, озарило лицо пионера Кости Усаненко. Он открывал рот, ему хотелось дышать, дышать, но безжалостная петля намертво затягивала шею. Костюшка судорожно схватился за веревку, потянулся вверх, чтобы ослабить петлю, режущую шею.
Генерал Хапп подошел к нему, сорвал его руки с веревки, дернул за полу пиджака вниз. Костюшка в последний раз дрогнул ногами и повис неподвижно. Глаза, смелые и умные, остались открытыми.
С западной окраины по широкой улице, по которой Костюшка вывез казака Михаила Елизарова, вынеслись на немецких (Машинах партизаны на площадь. В сером автомобиле, в котором ехал Роммель, был Дмитрий Иванович — любимый учитель шестиклассника Кости Усаненко. Солдаты, увидев партизан, мчавшихся с запада, метнулись в сторону, начали стрелять. Женщины и дети с криком разбегались, падали.
Генерал Хапп перевалился через борт открытой машины и умчался, стреляя на ходу в людей.
Дмитрий Иванович рассек кинжалом веревку и взял на руки Костюшку. Тело мальчика еще было теплое.
— Прости нас, товарищ пионер, — снял фуражку командир партизанского отряда, — не смогли мы спасти тебя, не успели, долго бой держали. Вечная слава тебе, — поцеловал он своего ученика.
Похоронили пионера Костюшку в огромной могиле, которую немцы приготовили для жителей села.
16
Ехал Михаил Елизаров, покачиваясь на подвешенных носилках, и целыми днями смотрел в окно санитарного вагона. За окном уплывали поблекшие и кое-где еще не убранные поля. Мелькнет иногда озерко, вспорхнут над ним утки, покружатся немного и продолжают свой долгий путь на юг. Или проплывет за окном пожелтевшая рощица с красной рябиной, зябко сверкнет узкая речушка, промелькнет серенькая деревня с сосновыми избами и тесовыми обомшелыми крышами, и поезд опять нырнет в леса Урала, прорезанные железной дорогой. Леса здесь и лиственные и хвойные, вечнозеленые. Проносятся за окном красавицы сосны, мохнатые пихты, остроконечные ели. Смотрит Михаил и не насмотрится на мужественную красоту Урала.
Паровоз прогудел протяжно, пустил облака дыма, остановился. Михаил посмотрел в окно — Свердловск.
В вагон вошли девушки, положили казака на парусиновые носилки, перенесли в автобус.
На просторном дворе, обнесенном каменным забором, стоит трехэтажный дом, в который поместили Елизарова. Светлая палата, убранная заботливыми руками, понравилась Михаилу. «Здесь скоро вылечат», — подумал он. Кровати были покрыты белыми одеялами. Между ними, на тумбочках, стояли цветы. Казак увидел чернильницу и ручку на столе, накрытом светло-голубой узорчатой скатертью. Ему вдруг захотелось писать, писать о виденном и пережитом.