Привал на Эльбе
Шрифт:
Хапп раскаивался, что послал половину команды и бравого помощника майора Роммеля в лес. О карательном отряде генерал думал с тревогой. Последняя радиограмма Роммеля гласила: «Попали в засаду. Ведем бой с партизанами». И с того часа молчание. «Уничтожены или окружены, если до сих пор нет никакого известия. Значит, и рация разбита».
Приказав адъютанту «выяснить обстановку», генерал Хапп метался возле машины, будто земля горела под ногами.
Наконец-то прибыл начальник охраны с несколькими солдатами. Генерал приказал занять все подступы к штаб-квартире, а сам на всякий случаи
На востоке протянулась зловещая полоска зари. Солдаты стучали от холода каблуками, размахивали руками. Вернулся адъютант и доложил генералу, что партизан, изорвавших склад, не поймали. Хаппу хотелось избить кого-нибудь от злости. Он дернул адъютанта за плечо и пошел допрашивать партизанку.
Вера лежала в сарае. Холод пронизывал ее, полуодетую. Генерал вошел и поежился от сквозняка, приказал привести пленницу в избу.
Начался допрос. Хапп по привычке ехидно улыбнулся, потер руки.
— Надеюсь, теперь вы вспомнили все, — протянул он банку с леденцами. — Берите. Не хотите? Рассказывайте, где партизаны скрываются в селе? Кто взорвал склад боеприпасов? Этим признанием вы спасете себе жизнь и избавите меня от жестокости в отношении к вашим односельчанам.
— Я ничего не знаю и не хочу ни видеть, ни слышать вас. с презрением посмотрела Вера на Хаппа и отвернулась И в тот же миг содрогнулась вся от удара. Хапп начал допрашивать резиновой палкой.
Под утро повеяло холодом. На крышах засеребрился тонкий налет инея. Грязь за ночь подсохла. На лужах сверкали кромки льда с тонкими острыми краями. Небо посинело.
В селе раздавались шум, крики, плач. Женщин, детей, старух гитлеровцы сбрасывали с постелей, вытаскивали из убежищ и гнали на улицу. Трех женщин немцы заставили везти телегу, в которой лежала Вера. Она не помнила, когда перестали ее бить, как выбросили из комнаты и как очутилась на телеге. На ней была разорванная гимнастерка. Голые ноги горели от ссадин и холода. Подвезли под виселицу. Солдаты торопливо сняли девушку с телеги, поставили на ящик и придерживали с двух сторон. Петля коснулась бледного лица девушки. На груди у ней висела дощечка с надписью: «Партизан». Вера посмотрела на сумрачную улицу, по которой как будто вчера бегала босиком по дождевым лужицам, лепила коники, кирпичики…
Солдаты все сгоняли и сгоняли беззащитных людей на место казни. Здесь были и дед Анисим и Костюшка. Мальчик мучительно ждал налета и плакал. «Неужели партизаны опоздают? Ведь сейчас сестру повесят».
К виселице подкатила машина. Из нее вышел генерал Хапп. Ночная лихорадка у него еще не прошла: подергивались веки, будто засорились глаза. В голове шумело. Адъютант энергично отрапортовал о том, что для казни все готово. Хапп подошел к Вере, качнул петлю тростью, увитой желтой медью, и надрывным голосом заговорил:
— Вчера я был слишком гуманен: хотел расстрелять каждого пятого. Сегодня я буду более справедлив: прикажу расстрелять каждого третьего; если
Люди слушали и вздрагивали, старухи плакали. Дед Анисим тяжело вздыхал. Его не так страшили угрозы тирана, который вот-вот может подать команду «огонь», как тревога, почему партизаны не появляются… Дед Анисим надеялся, что они нагрянут ночью или на заре, а их нет и нет. Не погубили ли их немцы? Старик, не колеблясь, отдал бы свою жизнь за невинных детей и женщин, поставленных на край могилы. Но спасет ли он их?
Генерал Хапп, рассекая воздух тростью, кричал:
— Вчера я был чрезвычайно гуманен, что поверил этой преступнице, — ткнул он тростью в дощечку с надписью, накинутую на шею Веры. — Вчера я снял с нее петлю. Сегодня пощады не будет… Набросить петлю! — приказал он.
Вера вздрогнула. Веревка врезалась в шею горячим обручем. Она тряхнула головой, силясь встретить смерть спокойно и гордо. В глазах мелькнуло лицо Михаила, бледное, чистое, каким оно было в сарае, когда она омыла его своими слезами. Вера окинула предсмертным взором собравшихся, увидела родного Костюшку. Мальчик морщился, до боли сжимал губы. Взгляд сестры воспринял он как знак, зовущий на помощь. Вера закинула голову назад. Ее волосы шевельнулись на ветру.
Генерал Хапп, закончив свою речь, обратился к жителям села с последним вопросом:
— Скажите, кто взорвал склад боеприпасов?
Дед Анисим приподнялся на носки, посмотрел через головы односельчан в ту сторону, откуда должны прийти партизаны. Никого не видно. Небосклон показался ему бледным-бледным, хотя взошло солнце. «Торопится враг», — подумал старик. Ему хотелось оттянуть время. Может, появятся спасители. Медлить нельзя. Скажет генерал еще одно слово — застучат автоматы, повиснет в воздухе всеми любимая фельдшерица, жизнь которой только начинается. «Мне все равно скоро умирать, — решил дед Анисим, — может, спасу Веру». Он выступил вперед, подошел ближе к организатору экзекуции и попросил разрешения сказать слово.
— Слово короткое должно быть, — предупредил Хапп. — Кто взорвал склад?
— Кто взорвал, не знаю. Но эти люди невиновны, а девушка не партизанка, клянусь своей седой головой. Хотите найти виновных — подождите, не убивайте. Велите мне поиграть на дуде, дать сигнал — придут взрывщики.
— Не придут — повесим тебя рядом с этой, — указал Хапп на Веру.
— Ваша власть, — ответил дед Анисим.
Старик почему-то был уверен, что скоро партизаны придут, надо выиграть время. Он достал дуду и сказал:
— Разрешите сигналить.
Генерал Хапп кивнул. Заиграла белорусская дуда. Организатор расправы дал указание адъютанту расставить солдат на случай захвата партизан. Хапп снял петлю с Веры, оскалил зубы, вроде говоря: «Смотрите, я могу быть и добрым». Анисим обрадовался. Но надолго ли радость?
Дед опять заиграл в дуду, выговаривал веселую белорусскую застольную. Генерал не восторгался музыкой. Он оглядывался вокруг, но далеко не видел. Ночная тревога испортила зрение. Его взор остановился на солдатах: они все чесались. Что случилось?