Притяжение
Шрифт:
Договориться с Александровым я смогла благодаря нашей галеристке Маре, вернее Марии Петровне, но вот ни у кого не повернётся язык назвать её так, глядя на эту невысокую, модную, миниатюрную брюнетку, хотя той и было уже под сорок пять. Мара раньше преподавала на кафедре искусства, в Московском государственном университете. Работу свою любила, и очень дорожила, но не сошлась характером с новым ректором, и покинула эту должность, но осталась знакома со многими нужными людьми. И на мои очередные унывные речи, что подходит взнос за кредит, который я оформила, чтобы сделать ремонт в
Мне вообще повезло с сотрудниками, начиная с коммерческого директора, Нины, заканчивая уборщицей, тётей Машей. Все мы были семьёй, и работу свою любили, но одной любви мало, особенно когда нечем платить людям зарплату.
Я вертелась, как могла. Устраивала модные перфомансы, псевдо талантливых звёзд, сдавала галерею для тождественных бракосочетаний, разрешала проводить фотосессии, но всё равно вырученных денег еле хватало на погашения кредита и зарплату персоналу. Раньше всю финансовую сторону на себя брал Вик, но теперь, я вертелась, как могла, сама приняв это решение. Да и положение финансовое раньше было лучше. Сейчас мне даже Вик бы не помог, если бы я позволила. У него тоже дела шли не ахти. Он еле держался на плаву, хватаясь за мелкие заказы, которые помогали ему выживать.
Дом мы давно продали, ещё перед новым годом выставив его. Мы с Миланой переехали в мою городскую квартиру, которую мне оставила бабушка. Отсюда и до работы было ближе, и Милане удобнее. А Вик…
Тогда, почти полгода назад, когда я вернулась домой, он окружил меня такой заботой и терпеливо ждал, что я оттаю, отойду. Верил, что всё ещё можно наладить.
Как-то заглянул ко мне в мастерскую, где я запиралась с завидной регулярностью.
Передо мной стоял белый холст, и я всё никак не могла начать. Примеряясь, прикидывая, как вылить на него всю свою боль. Как перенести свои переживания, чтобы избавиться уже, наконец, от этого давящего чувства вины, стыда, и тоски.
Выходило не очень. Дни сменялись, а боль не притуплялась. И я злилась сама на себя. За то, что видела его во снах, за то, что скучала, за то, что помнила запах и прикосновения. За то, что никак не могла начать жить дальше. Он сломал меня. Вывернул наизнанку, и так и оставил.
— Милая, я там чай приготовил, пойдём, — Вик подошёл, но даже не предпринял попытки меня коснуться, памятуя, о нашей встрече, когда кинулся меня обнимать, а я шарахнулась от него, и даже руки не могла подать.
Вик не терял надежды, что я приду в себя. Я же её и не обретала.
— Я не хочу, — проговорила я, не отрывая взгляда от чистого холста, представляя на нём, то широкие сильные запястья, то длинные пальцы, но, так и не решаясь воплотить задуманное.
— Что это будет? — спросил Вик, явно не собирающийся оставить меня в покое.
— Ничего, — я раздражённо откинула карандаш, и встала, чтобы увеличить расстояние между нами.
От Вика по обыкновению пахло Пако Рабан, с его горчинкой лаванды, и остротой розового перца, и меня тут же начинало мутить от
— Скоро Новый год, — зашёл с другой стороны Вик, — хочешь, съездим за ёлкой, подарками.
— Сегодня только пятнадцатое, — пробормотала я, разглядывая заснеженный двор. Деревья, покрытые снегом. Можжевельник развалился ухабистыми лапами, под покрывалом снега.
Семь лет назад мы сажали его с Виком. По народным приметам, этот хвойный куст отгоняет злые помыслы, и отводить плохих людей, охраняет домочадцев. Сейчас он разросся, стал необъятно пушистый и красивый, только вот охранные свойства его не сработали.
— Не хочу, возьми Милану, — закончила я мысль, отвечая на вопрос мужа.
— Хорошо, — не стал спорить Вик, — давай позже, может, передумаешь.
— Не передумаю, — тут же огрызнулась я.
Винила ли я Вика? А зачем? Он сам прекрасно справлялся, делал это за нас двоих. Покаянно посыпая голову пеплом, и каждый день просил у меня прощения.
— Вика, послушай… — ну вот началось, очередной момент, самоуничижения. — Я такое ничтожество… Ты когда-нибудь простишь меня?
Самое противное было в том, что я не винила Вика. Я винила себя, что не смогла устоять, и противиться. Что расслабилась, хотя прекрасно понимала, что в лапах зверя. Доверилась.
Да, Вик виноват, что допустил всё это. Но я тоже виновата, что не противилась. Мне нравилось, всё нравилось. И зверь, играющий со мной, мне тоже безумно нравился. Поэтому я не винила Вика, но и жить как прежде, забыть произошедшее не могла.
— Вик, расскажи мне о нём, — попросила я, пережив очередные излияния мужа. — Как так получилось, что ты связался с ним?
Он запнулся на том месте, что никогда себя не простит. Поперхнулся.
Я медленно повернулась, посмотрела на него.
Вик был красив. Мужественный. Лощёный аристократ. Его родители гордились родословной, и недаром. Высокий. Стройный блондин с голубыми глазами, и правильными чертами лица. Высокий лоб, прямой нос, тонкие губы. Помню, как с ума сходила по нему, когда впервые увидела.
Я работала в известном бредовом магазине кожгалантереи, декоратором витрин. Меня взяли, только потому, что у меня был диплом об оконченном высшем образовании, высшей школы искусств, по специальности художник монументально-декоративного искусства. Я оформляла витрины, готовила выкладки. Работа, сперва, казавшаяся интересной, была скучной, развития ноль, почти рутина. Уже тогда, несмотря на достойную зарплату, мечтала о своей галерее, и чтобы обязательно в ней выставлялись самые лучшие художники.
А Вик, он воплотил все мои мечты. И галерею подарил, и почти весь мир бросил к моим ногам. Я теряла голову от того, что такой красивый и богатый мужчина обратил на меня внимание. И не просто звал встречаться, он звал замуж, предлагал гарантии, отдавал свою фамилию.
День нашей свадьбы стал для меня одним из счастливейших дней в жизни, потом родилась Милана, и заняла в нашей жизни особое место.
Как мы были счастливы. Мы же почти и не ругались. Я всегда была послушна мужу, справедливо отдав все бразды правления ему, как мужчине. Мне казалось, что мы идеальная семья.