Присяжный заседатель
Шрифт:
Оливер встряхивает головой. Он так и видит перед собой Джулиет и этого типа с его членом. Как это она сказала — “раздутый капюшон”? Сердце у Оливера ноет.
Нет, она для меня слишком старая, думает он. У нее шуры-муры с взрослыми мужиками, зачем ей такой сопляк, как я?
Может быть, деньги помогут? Если мама станет очень богатой, можно будет купить дом по соседству с Джулиет. Буду каждый вечер закатывать вечеринки. Все знаменитости будут приходить в гости, потому что я сын великой Энни Лэйрд. Я куплю “харлей-дэвидсон”, построю настоящий трек. Но катать буду одну только Джулиет, а прочих девчонок
— Оливер!
— Чего?
— Собирайся, доделаешь уроки у миссис Колодни.
По лестнице поднимается мама.
Это возвращает мальчика к реальности.
— Какая еще миссис Колодни? Ты же говорила, что я буду ночевать у Джесса?
— Увы, ничего не вышло. Мать Джесса отказалась от этой чести. Говорит, что от тебя слишком много шума. Поэтому ты отправляешься к миссис Колодни.
— Нет! Ни за что на свете!
Энни наклоняется над своим отпрыском и шипит:
— Я сказала, к миссис Колодни!
— Мама, перестань барабанить по моей голове.
Дело в том, что Энни для пущей убедительности шлепает его по затылку. Она всякий раз ведет себя несерьезно после того, как поболтает с Джулиет.
— Ты все понял? — говорит она. — Вот и молодец. На самом деле я пошутила. Сейчас Джулиет повезет вас с Джессом в кино, а потом, так и быть, можешь ночевать у своего Джесса. Ты доволен? Видишь, тебе предстоит свидание с Джулиет, твоей единственной любовью до гроба. Давай пошевеливайся. Мне тоже нужно на свидание.
— Ты же говорила, что это деловая встреча.
— Ну ладно, пусть будет деловая встреча. Только пошевеливайся.
Энни получает в подарок двенадцать красных с желтыми прожилками лилий. Плюс к тому ужин во французском ресторане. Вино, которое подавали к ужину, называлось “Домен-де-Конт-Лафон-Шардоннэ”, но, если честно, шоколадный мусс понравился ей гораздо больше. Когда после ресторана они вдвоем шли к машине, дул благоуханный ветерок, а луна загадочно просвечивала сквозь облака. В ночной тиши мужественный смех Зака Лайда казался необычайно мелодичным, чарующе позвякивали многочисленные ключи на его брелке, когда он открывал дверцу машины. От льняного пиджака мецената пахло чем-то волшебным и упоительным.
И вот они едут в элегантном автомобиле, а из динамика льется музыка Вивальди.
У перекрестка машина замедляет ход, а фары выхватывают из темноты пасущуюся козу, которая задумчиво положила мохнатую бороду на край деревянной изгороди. Глаза козы вспыхивают фосфором. Кажется, что животное наслаждается скрипичным концертом. Порыв ветра гонит по тротуару вихрь опавшей листвы. Мир прекрасен и полон тайны. Как она раньше этого не замечала?
Энни спрашивает у Зака, когда он начал коллекционировать произведения искусства.
— Я работаю на Мэйден-Лейн, — говорит он. — Там вдоль улицы тянется унылая бетонная стена, мимо которой я проходил каждый день. Однажды вдруг вижу — в стене разлом, а в разломе целый маленький город, выстроенный из глины. Дома, храмы, колонны. В жизни ничего подобного не видел. Представляете, стена расписана всякой похабщиной, кругом груды мусора, пустые банки из-под пива, и вдруг такое чудо. Я стал выяснять, кто построил этот глиняный город. Выяснилось, что
Фары выхватывают из темноты почтовые ящики, каштаны, какие-то амбары. Они возникают на миг и тут же исчезают. И все это под музыку Вивальди. Энни никогда особенно не любила Вивальди, но сегодня маэстро пришелся как нельзя кстати. Особенно анданте со скрипкой и виолончелью. Музыка навевает на Энни сон. Хочется прислониться головой к мужскому плечу и задремать.
Перестань, идиотка, говорит она себе. Не раскисай. Неужели ты думаешь, что сегодня можно распускать нюни? Если поведешь себя по-бабьи, упустишь всю замечательную карьеру, вместо дела получатся шашни. И во всем будут виноваты готические скулы. Неужели ты поведешь себя как дура только из-за того, что тебе нравится его машина, его улыбка, его цитаты из восточной философии и темно-карие глаза? О Господи…
Сиди прямо, подлая баба.
Энни выпрямляется.
Ей очень хочется спросить у Зака, можно ли положить ему голову на плечо.
ДЕРЖИ ПАСТЬ НА ЗАМКЕ!
Зак говорит:
— Знаете, чем мне больше всего понравился тот бродяга? Он безошибочно уловил, в чем истинная суть города. В основе хаоса, который окружает нас, жителей мегаполиса, лежит некая простая геометрия. Именно в этой простой геометрии и заключается истинный смысл искусства. Вот почему мне так понравились ваши ящики. Когда суешь руку в темноту, в утробу, ты как бы погружаешься в глубинную суть вещей. Лао Цзы говорит, что возвращение — это движение к Тао. Возвращение, понимаете? У меня такое ощущение, что мудрость…
Он спохватывается и улыбается.
— Ну, меня опять понесло.
— Нет-нет, говорите, мне нравится. Мне редко приходится беседовать с людьми, у которых столько… интересных идей.
— Вы хотели сказать, столько мусора в голове?
— Кто такой Лао Цзы? Это что-то религиозное, да?
— Религия называется даосизм. Ее основатель — фигура полумифическая.
— Значит, вы даосист?
Он смеется.
— Сам не знаю. Лао Цзы говорит: “Когда дурак слышит о Тао, он громко хохочет”. Как раз мой случай. Но я нахожу это учение весьма мощным и убедительным. Лао Цзы говорит: “Стань долиной, перестань бороться с судьбой, преградами, и ручьи сами понесут к тебе свои воды”.
На перекрестке Энни говорит:
— Здесь налево.
Зак только коротко взглядывает на нее, никаких вопросов не задает, едет, куда велено. Должно быть, сразу понял — она приглашает его к себе домой.
Когда они входят в мастерскую, Энни говорит:
— Терпеть не могу электрический свет. Подождите минуточку, я зажгу свечу.
Зак смотрит на ящики, что висят на стене.
— Но я тогда не смогу рассмотреть… Ах да, ведь это совершенно не важно.
Энни достает из ящика спички и зажигает восковую свечу.