Природа плакала в тот день...
Шрифт:
— Бред… А зачем тебе знать, как ее строили?
— Идиот. Это Кафка. Рассказы и новеллы.
— Он скучный. Мне не понравился.
Билл какое-то время понежился, то так, то этак подставляя голову и шею под ласку. Потом сам аккуратно начал поглаживать голые бедра, стараясь забраться пальцами повыше, чуть царапая нежную кожу. Когда Адель с легкой ухмылкой позволила ему попасть к вожделенному месту, Билл встал на четвереньки, потянулся, как кот, и резко дернул ее за ноги, опрокидывая на спину и подминая под себя.
— Скажи, кого ты любишь больше — меня или Кафку? — аккуратно
— Я люблю Кафку, — подалась она навстречу. — Он отлично пишет. Чудесные образы. Очень красивый язык. Но ты все равно лучше. По крайней мере, трахаешься ты гораздо круче. Во время секса вот о Кафке разговариваешь… Чудо, а не мужчина!
Билл зарычал и легко укусил ее за нижнюю губу…
Час отличного секса, и размякший Билл, больше похожий на сливочное масло, которое кто-то положил на батарею, сладко дремал, обняв ногу девушки и используя ее живот в качестве подушки. Живот урчал и ворчал, поэтому полноценного сна никак не получалось — парень то и дело хихикал, но глаза открывать ленился.
— Слушай, чучелко, я есть хочу, — пихнула она его в плечо.
— Ты так много жрешь, — поморщился Билл, устраиваясь поудобнее.
— Я? — Адель даже подскочила от возмущения. — Ты считаешь, что двести грамм сдобы и два бокала какао за два дня — это много?!
— Я вот вообще не ел, между прочим.
— Правильно, ты либо дрыхнешь, либо трахаешься. Зачем тебе, поэту, есть? Ты и так жирный, вдохновением питаешься. Вон как ребра торчат! Скоро в мумию превратишься. А мне фигуру надо поддерживать.
— Господи, вот ты зануда. Закажи что-нибудь. Нашла из-за чего скандал устраивать. Могла б и приготовить, пока я спал.
— Я могу приготовить сейчас только одно блюдо.
— Вот его бы и приготовила. Какое?
— Намылить веревку. У тебя в холодильнике как раз зачем-то кусок мыла лежит. И это все, что там осталось.
— Закажи пиццу и что-нибудь к пицце. Возьми вина. Почему я должен тебя учить?
— Почему я? Кто тут хозяин?
— Дело мужчины — зарабатывать деньги. Дело женщины — их тратить. Вот возьми деньги и потрать их на прокорм мужчины.
— А потом этот гадкий мужчина будет спрашивать меня, почему я отказываюсь быть его девушкой, — проворчала она, скидывая нечесаную голову со своего тела и выпутываясь из его объятий.
— Адель, — жалобно протянул он и состроил самую несчастную физиономию.
Она обернулась
— Одеяло с подушкой принеси. Холодно.
— Не инвалид, — пошла прочь.
— Я поэт, сама говорила! — крикнул Билл убитым голосом. — К тому же певец! А певцов беречь надо, у них горло слабое!
— Зато другое место весьма сильное, — захохотала она.
— Должно же у меня быть хоть что-то сильное, — хихикнул парень. — Ну принеси, ну будь человеком.
Она вернулась через минуту. Кинула в друга подушками и одеялом и ехидно сообщила:
— Если бы я была твоим близнецом, то убила бы тебя еще в утробе. Маленький, капризный эгоист.
— Не правда. Том меня любит. Ему без меня скучно.
— Да он от счастья скачет, что ты слез с его шеи!
— Ах вот ты какая?! — с обидой воскликнул он. — Да я с тобой больше
— То есть на тебя пиццу не заказывать?
— Шантажистка!
Адель рассмеялась, показала ему язык и ушла.
Билл полазил по дивану в поисках пульта, обнаружил его в кресле. Заставил себя сползти на пол на руках, оставив ноги на диване. Кое-как, едва не навернувшись, дотянулся до заветного «ленивчика» и радостно включил телевизор, вернувшись обратно на диван.
— Вот тебя от лени корячит, — скептически произнесла Адель, наблюдая все его телодвижениями.
Билл улыбнулся и подвинулся, освобождая для нее место.
Они смотрели телевизор и лениво целовались. Ласкались, обнимались. Губы девушки уже немного раздражены от неприятной щетинки парня. А ему все мало. Мысли, что вот-вот опять тур, что снова не спать, мучаясь от смены часовых поясов, черте чем питаться, улыбаться через силу, видеть кислую мину брата… Одно он знал точно — больше никаких жалобных поскуливаний, заглядываний в глаза, никаких попыток примирения, ни-че-го. Точка. Ни он рушил эти отношения, ни ему и восстанавливать. К тому же Билл и так старался их восстановить. Если Том не пошел на контакт, если счел нужным отвергнуть все его попытки к примирению, то отныне это проблемы Тома, а не его. Тому надо — пусть мирится. Биллу больше не надо. Есть определенный рубеж, так называемая точка невозвращения, и Том ее уже преодолел. И хотя Билл не хотел уходить и очень старался остаться, зацепиться хоть за что-нибудь, сам напрашивался на это злосчастное «стой», так у него хотя бы останется нормальная память о близнеце, хоть какие-то иллюзии нужности, глупые никчемные фантазии необходимости. А если бы остался, если бы помог… Для чего? Чтобы в очередной раз об него вытерли ноги, и не осталось уже ничего кроме ненависти и обиды…
— И последняя новость этого часа. Поклонники группы Tokio Hotel могут вздохнуть с облегчением — жизнь Тома Каулитца вне опасности.
Билл оторвался от груди девушки и нахмурился, уставившись в бубнящий телевизор, где за спиной женщины-диктора неопределенного возраста возникла фотография его брата. Он сразу же вспомнил и сон, и мутный взгляд Тома, и безвольно откинутую голову, когда тряс его за плечи. Кончики пальцев закололо, словно назло ему возвращая воспоминания прикосновений к обжигающей коже. Он даже вспомнил цифры, которые показывал термометр — 40,3…
— Сделай погромче, — попросил он, хотя Адель и так уже прибавляла звук, мягко отодвигая парня в сторону, чтобы было видно.
— …Репортаж Сони Лари с места событий.
Билл подполз вплотную к экрану, где уже возникла картинка молодой симпатичной девушки с большим зеленым микрофоном.
— Пять дней назад Том Каулитц в тяжелом состоянии был доставлен в реанимационное отделение одной из клиник города Гамбург с предварительным диагнозом острая пневмония. По словам продюсера группы Дэвида Йоста, на этот момент врачи сделали все возможное, и состояние Тома удалось стабилизировать. Однако угроза жизни все еще существует, и Том до сих пор находится в палате интенсивной терапии, откуда его обещают перевести на днях в обычную палату.