Принцесса Баальбека
Шрифт:
Целый день галера быстро шла от Кипра, направляясь к берегам Сирии, потом она попала в полосу того полного затишья, какое часто случается летом в этом море. Целых восемь дней не чувствовалось ни малейшего ветра, и галера мало подвинулась вперед. Но вот, когда все глаза устали пристально вглядываться в гладкую, как масло, поверхность моря, поднялся легкий попутный ветерок. Мало-помалу он стал усиливаться и быстро понес галеру к цели ее плавания. Все беспорядочнее, все сильнее становились шквалы, наконец, к вечеру второго дня, когда громадные волны стали грозить палубе корабля, вдали показался абрис высокой горы. При
– Это горы близ Антиохии? – спросил Гассан.
– Нет, – ответил рыцарь, – гораздо южнее, между Лаорикией и Джебелой. Слава Господу, там есть хорошая гавань, мы можем зайти в нее, чтобы скрыться до окончания бури.
– Но мы идем к Дарбесаку, а не к франкскому порту близ Джебелы, – сердито заметил Гассан.
– Тогда поверните корабль и сами управляйте им, – сказал Лозель. – И вот что я обещаю вам: через два часа все вы очутитесь на дне морском.
Гассан задумался. Сэр Гюг говорил правду, потому что, поверни он корабль, волны стали бы налетать на галеру сбоку.
– Да падет это на вашу голову, – резко ответил он.
Стемнело. При свете больших фонарей, поднятых на корме, можно было видеть, как море, побелевшее от пены, со свистом проносилось мимо галеры, корабль летел к берегу с обнаженными мачтами. Путники не смели распустить паруса.
Всю эту ночь галера качалась и колебалась так, что даже самые сильные из матросов заболели; люди молились; одни призывали имя Бога, другие кричали «Аллах, Аллах», но все просили небо дозволить им войти в гавань. Наконец над вершиной самой высокой горы забрезжился свет встающей зари, хотя низкое побережье еще утопало в тени, всем также показалось, что громада высится почти над ними.
– Ободритесь! – крикнул Лозель. – Я думаю, мы спасены. – И он поднял второй фонарь на главную мачту – зачем сделал это сэр Гюг, никто не понял.
Вскоре море стало затихать, но оно снова запенилось, когда галера перелетела через какую-то гряду, после этого путники опять очутились в спокойной воде и в полутьме рассмотрели справа и слева неопределенные очертания заросших кустами речных берегов. Несколько времени они шли вперед, потом Лозель громко крикнул своим морякам приказание бросить якорь и послал сказать всем остальным, что они могут лечь отдохнуть, так как всякая опасность миновала. Истомленные путники легли и постарались заснуть.
Но Розамунда, не могла сомкнуть глаз. Она встала с постели, накинула на себя плащ, подошла к дверям каюты и стала любоваться красотой гор, нежно-розовых в молодых лучах света, и на закрытую дымкой тумана водную поверхность бухты. Галера стояла в безлюдном месте – по крайней мере молодая девушка нигде не видела ни города, ни домов, хотя до поросшего деревьями берега было не более пятидесяти ярдов. Вот она услышала в тумане звуки весел и рассмотрела три или четыре лодки, приближавшиеся к галере; заметила она также, что Лозель одиноко стоит на палубе и смотрит на них. Первая лодка подошла быстрее; на ее носу поднялся какой-то человек и тихим голосом заговорил с сэром Гюгом. Когда он вставал, с его головы свалился капюшон, и Розамунда узнала ненавистное лицо шпиона Никласа. С мгновение она стояла, окаменев; ведь этот человек остался на острове Кипр, но скоро Розамунда поняла и громко крикнула:
– Измена! Принц Гассан, измена!
Едва эти слова вылетели из ее губ,
– Сдавайтесь, мы гораздо многочисленнее вас, и ваш капитан в плену. – Он указал на Лозеля, неприятели держали его, связав ему руки за спиной.
– Кому вы предлагаете сдаться? – спросил принц, обводя всех горящим взглядом, точно лев в западне.
– Говорящему от страшного имени Сипана, властителя аль-Джебала, о слуга Салахеддина!
Услышав это, застонали все, даже храбрые сарацины; они поняли, что им приходится иметь дело с ужасным главой ассасинов.
– Значит, между султаном и Сипаном началась война? – спросил Гассан.
– Да, мы всегда воюем. Кроме того, с вами та, которая, – он указал на Розамунду, – дорога Салахеддину; ее мой господин желает иметь заложницей.
– Как вы узнали о ней? – сказал Гассан, желая выиграть время, чтобы его воины успели оправиться.
– Как господин Сипана узнает все, – послышался ответ. – Сдавайтесь же, и, быть может, он помилует вас.
– Сдаться шпионам, – со свистом вырвалось из уст Гассана, – таким шпионам, как Никлас, который приплыл сюда с Кипра раньше нас, и франкская собака, которая зовется рыцарем, – указал он на Лозеля. – Нет, мы не сдаемся, и тут вам, ассасины, придется иметь дело не с ядом и ножом, а с мечами и храбрыми людьми. Да, предупреждаю вас и вашего господина, что Салахеддин отплатит за ваше деяние.
– Пусть попробует, если он желает умереть, ведь до этого дня мы его щадили, – спокойно ответил высокий араб, потом обратившись к окружающим, сказал: – Перерезать всех, кроме женщин, и эмира Гассана, которого мне приказано привести в Масиаф живым.
– Идите в каюту, госпожа, – сказал Гассан, – и помните, что мы сделали все ради вашего спасения. Скажите это моему господину; я хочу, чтобы моя честь осталась незапятнанной в его глазах. Теперь, солдаты Салахедина, бейтесь и умрите так, как вас учил наш господин. Ворота рая распахнулись, но ни один трус не войдет в них!
В ответ раздался бешеный крик. Розамунда убежала в каюту, а на палубе началась ужасная резня. Ассасины с мечами и кинжалами старались штурмом подняться, взять палубу, но их натиск несколько раз отбивали; средняя часть галеры наполнилась их телами, потому что они один за другим падали под ударами кривых сарацинских сабель, но снова и снова бросались вперед, не зная ни страха, ни жалости, когда их господин давал им приказ.
От берега подходили новые, наполненные людьми лодки, а сарацин было мало и все истомленные болезнью и бурей; наконец, выглянув из каюты, Розамунда увидела, что враги заняли корму.