Принц воров
Шрифт:
Если бы не вовремя проснувшийся Мямля, если бы не его крепкая рука, взявшая Херувима за шиворот, то нет никаких сомнений в том, что Херувим нарушил бы приказ Червонца беречь женщину с ребенком и не причинять ей никаких неудобств. Оправдываясь перед Мямлей, пообещавшим сдать Херувима Червонцу, несостоявшийся насильник показывал на сидящую на диване Свету с ребенком, на ее распухшую щеку и в чудовищном напряжении, которое ему так и не удалось снять, брызгал слюной перед собой:
— Неудобств, бля!.. Это ей-то неудобств?! Да она до сих пор под кайфом находилась бы, если бы дала! Сука вертлявая. Ни себе, ни людям!..
Вечером пришел
И уже через секунду она услышала звук чвакающего, мощного удара, после которого кто-то — скорее всего Херувим, если судить по вскрику — полетел в угол комнаты, собирая за собой всю мебель.
— Тварь тупая, — спокойно констатировал Червонец, и Света, сидя на кухне и баюкая Леньку, вздрагивала от каждого звука и слова, — ты хочешь запоганить мне все дело? Я для тебя, лось сохатый, повторяю еще раз: бабу с пацаном не трогать! Бабу с пацаном охранять! Если кто-то из них будет плохо выглядеть или иметь дурное настроение, я вырву вам обоим яйца и скормлю собакам!..
Полагая, что его не слышали, Червонец зашел на кухню и галантно сообщил:
— Вас больше не тронут, я обещаю.
И оказался прав. Ее больше действительно не обижали. За все две недели, что она находилась с этими двумя головорезами, Светлана больше не чувствовала того страха, что заполз ей в душу в первый же день водворения в эту квартиру. Но липкие взгляды Херувима, заползающие ей то под юбку, то в разрез платья, она ощущала всякий раз, когда мерзавец находился рядом. А рядом он находился всегда.
Однажды ночью, это случилось на пятый или шестой день пребывания в заточении, слабый, еще не сформировавшийся желудок Леньки не выдержал и начал давать сбои. Привыкший к грудному молоку и теперь лишенный его, он испытывал стресс и заходился в плаче, раздражая бандитов.
— Да заткни ты ему пасть! — визжал никак не могущий уснуть Херувим. — Что за мать такая, что послед свой усыпить не может?!
Объяснять причину пропажи молока и беспокойства ребенка моральному уроду Света не старалась, ей хватало забот и без этого, более того, теперь она могла беспрепятственно дерзить, зная, что защищена влиятельным покровителем. Понимая, что такое покровительство лишь вынужденная мера со стороны Червонца и не исключено, что этот покровитель в любой вечер может зайти в квартиру и сообщить своим отморозкам, что те могут делать с женщиной все, что хотят, Светлана, тем не менее, держалась мужественно и даже позволяла себе ироничные выпады в сторону своих охранников. Сейчас же ей было не до иронии, и, терзаясь от того, как мучается голодный ребенок, она закричала страшно, как только может закричать мать, ребенку которого угрожает опасность:
— Сволочи!.. Ребенок вам спать не дает! А ты подумал, скотина, что ребенку есть надо, а у меня из-за вас, гадов, все молоко пропало?! Ему молока нужно, молока!
— Да что за жизнь такая блядская… — застонал Херувим, вставая с дивана и натягивая хрустящие в темноте сапоги. — Ни пожрать самому, ни поспать, один лишь визг в ушах стоит!.. То эта орет, как потерпевшая, то щенок!..
— Ты куда? — хрипло отозвался с кровати Мямля, спать которому не мешало ничего.
— На фуякину гору! — рявкнул Херувим и, пренебрегая принципами маскировки, хлопнул входной
Через полчаса он вернулся, с трудом втащив в дверь огромный баул. Света с мешками под глазами от бессонных ночей вышла встречать его с Ленькой на руках, следом появился Мямля, удерживая в опущенной руке «ППС» и тараща на мешок у порога глаза.
— Этого хватит? — уже спокойно поинтересовался Херувим, пнув мешок, отчего тот глухо звякнул.
Света на вопрос не отреагировала, молча ушла на кухню, зато Мямля размотал на мешке тесемки и одну за другой стал вынимать оттуда бутылочки с натянутыми на них сосками.
— Во, мля… Это что такое, Хер?
— Я спросил: этого хватит? — повторил Херувим, заглядывая на кухню.
— Да, идиот, хватит, — отозвалась Светлана, — на один день.
— На один день? — завопил, рискуя разбудить только что уснувшего ребенка. — Да здесь две сотни бутылок с пойлом!
— Это было заготовлено детям на один день! На следующий день ребенку нужно свежее! Ты где взял это?
— Не знаю, что за контора, но на ней было написано «Детская молочная кухня». Подломил, зашел, там пузыри с молоком. А сейчас заткнитесь все, чтобы я не слышал. Я буду спать до обеда.
Спал он до шести утра, потому что в тот момент было четыре часа, а Ленька проснулся через два.
Однако мало-помалу к такой жизни привыкли все, и даже грудной ребенок. Единственное, что произошло за оставшиеся дни и что напрягло нервы всех присутствующих, — это внезапная болезнь Светланы. Она свалилась с ног и оказалась без сил за считаные часы. Копившаяся в ней отрицательная энергия, пропажа молока, беспокойство ребенка и постоянное напряжение от необходимости находиться в запертом помещении с этими страшными людьми сделали свое дело.
Горячка, свалившаяся на молодую женщину, протекала столь же стремительно, сколь быстро началась. В итоге она завершилась полным выздоровлением. Но в первые и единственные сутки своего недуга Света решила, что это — конец.
У нее закружилась голова, кровь прихлынула к лицу, и она едва не упала, опершись свободной от ребенка рукою на край кухонного стола. Пестрые обои с изображением причудливых цветов поплыли у нее перед глазами, и она усилием воли заставила себя не упасть…
С трудом добравшись со спящим Ленькой до дивана, она, боясь задавить его, если ей станет совсем уж плохо, уложила ребенка, сама же с трудом прилегла рядом.
— Че эт с ней? — буркнул Херувим, оторвавшись от воблы с пивом.
Мямля встревоженно встал (Червонец не будет разбираться, отчего сдохла баба — от простуды или побоев) и подошел к Свете.
— Мама, ты чего?
— Ребенка… За ребенком посмотрите… — успела сказать она, и сознание покинуло ее, руки обессиленно упали…
— Бля, не было печали, — кряхтел Херувим, с отвращением на лице меняя на Леньке ползунки. Менять на голове женщины полотенце Мямля ему не доверил, и теперь головорез мучился с пеленками. — Ну почему эту работу нужно было поручить именно мне?! — Ленька вертелся и дрыгал руками, усложняя и без того неразрешимую задачу для Херувима. — Есть Сверло, есть Вагон, пускай бы они и подмывали эту дрисню!.. Почему я?! Почему не сказать мне: «Херувим, вон в том отделении милиции сидят трое легавых и чистят носы. Поди туда и вырежь эту святую троицу к бениной маме». И Херувим пошел бы и прирезал. И удовольствия испытал бы при этом гораздо больше, чем… лежи, лежи, чтоб тебя!..